И ты, Брут?
Рыбак рыбака видит издалека. А, тем более, если тот сам, собственной персоной, уже заявился с официальным визитом в твой калашный ряд в поисках новой порции свеженьких ж...
Он неспешно и чинно, но, при этом, весьма упорно, будто мутною рябью по проруби гонимый, проплывает своей неприкаянной, мягкой массой вдоль богатых соседских лавок.
Пристрастно рассматривает любовно разложенный на лотках товар, привередливо щупает его своим мозолистым пальцем, цокает в восхищении языком, бешено вращает огромными серыми зрачками, вступая в жаркие споры с торговцами, но всё никак не может определиться с выбором, да и цены, по всему видать, тоже кусаются.
Ещё бы, товар-то редкостный - штучный! Чужие жёны…

***

Ничего у него толком не получается, он заметно нервничает, злится и вот-вот уже начинает терять своё драгоценное терпение. Как вдруг, ба! Внезапно замечает Вас. Ну, надо же, какая неожиданная радость! Просто бесценная находка! Дружище!
Он радостно машет Вам издали рукой, потешно подпрыгивая на месте, чтобы Вы, как можно поскорее, его заметили. Широко улыбается Вам приветливой белозубой улыбкой, всячески демонстрируя своё безграничное уважение и истинно собачью преданность.
Да, ведь и Вы рады видеть его, как оказывается. Серьёзно, рады! А то, как же ещё? Это ведь лучший друг, столько соли вместе съедено, столько водки выпито!
Тот споро продирается сквозь густые толпы праздношатающихся посетителей и, буквально через несколько мгновений, оказывается прямо у Вашего прилавка – приветливый, вежливый, весь, как будто, так и светящийся изнутри наивным розоватым благодушием:
- Привет, друган! Сколько ж лет прошло, сколько зим!
- Ну, здорово, коли не шутишь!
- Как поживаешь? Как здоровье мамы? Мама-то твоя как?
- Спасибо, неплохо. А сам-то, сам? Всё, надеюсь, в порядке?
- Да, вроде, ничего. Вот, погулять вышел – весна!

***

Проходит час, за ним - другой, третий... А Вы всё стоите и треплетесь с товарищем о пустом... о разном. Вполне по-приятельски. Пока друг, наконец, не надумает попросить у Вас, водички принести или, скажем, сигарету какую. Или, вдруг, тонко намекнёт, что, мол, телефон у Вас в бытовке зазвонил. Короче, всего-то ему и нужно, чтобы Вы испарились на несколько минут, ушли бы вглубь своей лавчонки, пропали с глаз его долой…
Ну, и вот, стоит Вам только исчезнуть из виду, как он быстро и жадно хватает с витрины самый лучший кулич (вовсе не предназначенный для чужих – любимый Ваш кулич, Ваш завтрак, обед и ужин) и чисто по-дружески откусывает от него кусок. Здоровенный такой кусманище - запретный, сдобный, сладкий…
А как только он заметит, что Вы уже возвращаетесь обратно, держа в протянутой руке стакан холодной воды для него, то ловко спрячет надкусанный им продукт. Запихнёт его под груду других, очень схожих с ним куличей и пряников, прямо под тугие связки баранок и аппетитные развалы румяных сухариков с маком. При этом, как ни в чём, ни бывало, продолжая искренне и честно улыбаться Вам в лицо - чтобы всё было наверняка, надёжно, чтобы уж на него-то никто ничего такого не подумал.
Да, и разве ж можно подумать нехорошо на самого своего лучшего друга? Ай-ай-ай! Это ж страшнейший моветон , бяка какая-то несусветная… Несуразица, нонсенс! Тем более что никаких свидетелей рядом и в помине не было, да, и следы теперь надёжно скрыты. Красотища!
- Спасибо за водицу, друг! Завтра опять в гости зайду!
- Ага, ага! Милости прошу…

***

Проходят дни, недели, долгие, нудные месяцы. Друг навещает Вас всё чаще, приходит в гости, уже как на работу. И всякий раз отхватывает от аппетитного кулича по кусочку, надеясь исключительно на ваши дружеские чувства к нему и тупую лояльность. Ему почему-то чудится, что Вы совершенно слепы, а от того и не беспокоитесь ни о чём. Он видит Вас только в роли глухонемого крота, а потому…

***

Дзи-и-и-и-нь… дзи-и-и-и-нь… дзи-и-и-и-нь…
- Привет, дружище! Ставь чайник на плиту!
- А… я…
- Что, не ожидал? Да, это ж я, друг твой сердешный! Не признал, что ли? Угощай, давай. Чего уставился-то, лопушок, эка невидаль?!
- Да-да, сейчас… Проходи, располагайся. Каким ветром-то тебя занесло?
- Попутным, брат, попутным. А ты не стесняйся, не стесняйся, радость моя, поухаживай за мной, чай не каждый день тебя навещаю!
Друг начинает по-хозяйски хлопотать, суетиться, бегать взад- вперёд. Булькает крутого кипяточку в заварник, достаёт из серванта две запылившиеся рюмахи и початую бутылочку бренди, плотно заткнутую какой-то серой бумаженцией.
- Эх! Знал бы заранее, что зайдёшь, в магазин бы сбегал за закуской…
- Это не беда, на самом деле. Я, видишь ли, не с пустыми руками к тебе пришёл.
- Ну? Вот здорово-то! Как поживаешь, как мама? – снова затягивает он свою старую песню.
- А что тебе мама моя так сдалась? Давай сегодня лучше твою мать обсудим, - и с этими словами, Вы разворачиваете газетный свёрток, принесённый с собой, и с загадочным видом кладёте на стол… тот самый, злополучный кулич. – А вот и закусочка, как раз под наш разговор! Немного подъедена, правда... Но, думаю, это не беда. Ты ж любишь куличи? Правда, ведь, дружок?

***

- Кушай, кушай, дружок, доедай. Не нужен он мне больше. Как есть, не нужен. Хочешь, я тебе ещё и бараночек в придачу насыплю… Нет? Да, как тебе сказать? Хочешь, не хочешь, а насыплю. Понимаешь, к этому куличу, бараночки обязательно в нагрузку идут. А ты как думал? То-то! Кушай…
- Да, я… Дык как же? Я… Это, ну… Блин…
- И что с тобой такое, друг мой разлюбезный, приключилось? Ай-ай-ай! Где ж твой аппетит хвалёный? Али случилось что? Язва прободилась внезапно? Ты это, того - не стесняйся, жуй, а я тебе пока, мись, байку одну расскажу. Вот, полушай сюда! Повадился, раз, ко мне хрен какой-то понтовый в гости приходить. Всё ходит и ходит, как на работу, понимаешь. Только я отвернусь, значит, или отойду куда, по делам, а он, тут как тут! Хвать мой кулич любимый и ну, давай, кусать его, почём зря. Долго вокруг-да-около ходил, улыбался искренне, по плечу меня хлопал. Невдомёк ему, видимо, было, что уж кулич-то свой я пуще зеницы ока берегу - дорог он мне, мой он по праву… Не уберёг. Да, и кулич мой, по правде сказать, тоже хорош был. Мало ему, в любви, да в холе, в тепле, да заботе, бока было свои налёживать, красоту блюсти, бараночки нянчить. Нет, понимаешь, внимания ему захотелось постороннего, романтики, ёптить… Только, вот, хороша та романтика, что любовь за собой ведёт светлую, а не горе, да ненависть чёрную… Понимаешь, Бог с ним теперь, с куличом этим. Вот он, перед тобой лежит, весь понадкусанный. Может, себе возьмёшь? А? Чего молчишь-то? Ну, а без бараночек? Что, тоже не очень-то и нужен? Ну, вот видишь, а я о чём тебе и толкую! Короче, сразу я понял, что о кулич мой чужие зубки точены, чужие руки его лапали. Только вот, кто же им был, супостатом этим, не сразу, каюсь, догадался… А уж когда дошло до меня окончательно, печаль тут такая разобрала, что хоть в петлю лезь, хоть вены режь, хоть под трамвай бросайся… А потом подумал я хорошенько и по-другому совсем поступил. По совести. Пока хрен тот наивный куличок мой покусывал втихаря, я по плюшечкам его ходить повадился – все сожрал, с потрохами, чего уж там стесняться. Им ведь тоже внимания хотелось, а про романтику нам звёзды с неба пели. В бытовочке-то моей чёрный ход был предусмотрен, чтоб по «водицу», значит, поспорше было ходить. Такая вот история, друг. Что с тобой? Что, хрена того знаешь, может быть? Нет? Тогда кушай! А я пойду, пожалуй, себе потихоньку. Нечего мне у тебя больше делать. И делить тоже нечего. Да, и ты, знаешь, что… Мимо проходя, проходи-ка лучше мимо…