На стоянке перед супермаркетом не смогли разъехаться два автомобиля. Ну, то есть на самом деле три, но один участник драмы сразу выпал в осадок и даже не пытался вклиниться в процесс. А двое водил быстро перешли к дикому ору, мату и личным характеристикам. Причем, оба были вполне здоровыми бугаями, и глотки – прошу заметить – луженые. Короче, картина сливочным маслом: солнце, притихшие птицы в ветвях придорожных тополей, и два рычащих неандертальца, готовых головы друг другу отгрызть.

И тут сквозь вопли и маты отчетливо послышался безмятежный ангельский голосок:

– Котик, а почему ты шумишь?

Один из бугаев втянул голову в плечи, мгновенно съежился в размерах, и рысцой подбежал к маленькой, кругленькой от беременности барышне. Вы помните басню про слона и моську? Что-то типа того: такой виновато юлящий слон и милая толстенькая моська в голубых рюшках. Слон начал что-то объяснять, тыча пальцем в сторону машин, и у барышни медленно стекленел взгляд. Это был даже не взгляд снайпера, а взгляд лаборанта на триста семнадцатую белую мышку за пять минут перед взвешиванием мышиной селезенки. Не мигающий. Холодный. Мертвый.

Барышня с улыбочкой Ганнибала Лектора двинулась ко второму водиле, не сводя с него глаз, так, что тот только попятился (у меня самого гнилым холодком по спине потянуло), и на расстоянии метра в два тихо и четко распорядилась:

– А ну пошел отсюда!

Водила на полусогнутых бросился в машину и немедленно смылся.

Есть еще женщины в русских селеньях, есть.