Небо золотилось по-летнему жаркими майскими лучиками, вокруг разливалась мелодия «После победного вальса»

Полевые планшеты минувшей войны -
Все слилось в эти звуки
Удивительных тактов
После победной моей страны…

Вокруг разносился запах каши, пестрели то тут, то там Георгиевские ленточки. Ничего уже давно, кроме нескольких памятников, да немногих очевидцев, не напоминало о том, что когда то здесь прошёлся фашистский сапог и земля чернела от копоти пожарищ. А судьба провела кровавым штыком по людским судьбам.

Несколько настоящих героев, на лицах которых уже было и не различить: то ли боевые шрамы, то ли морщины под тяжестью лет, сидели в парках на лавочках. Не спеша, тихо, почти шепотом вспоминая былые события, и тусклые глаза загорались жарким огнём. Всплывали имена боевых товарищей, того самого Митьку, который остался на улицах беспощадного Берлина в свои не полные тридцать, и Васю, который закрыл грудью детей, когда налетели «добрые немцы» на своих мессершмиттах, разрисовав трассерами алых очередей колонну простого люда. А иногда заговаривали о том, почему их забыли, и опять до следующей пенсии тянуть судьбу в жалких несколько рублей. Да и в автобусе просто отворачиваются. Не до Ветеранов сейчас, чтобы им место уступать, стало молодёжи. С той Великой Отечественной войны прошло уже больше 60 лет. Сменилось ни одно и не два поколения. Так немного осталось настоящих героев.

Вдруг послышался шум. К тихим старикам, на которых в кои то веки, раз в год за весь их Великий Подвиг падало умиление вниманием, приближались бритоголовые. Наглые. Лет по двадцать. Повсюду раздавались крики: - «комуняку на гиляку», «ганьба» и прочие мало порядочные возгласы. В глазах стариков не было ни страха (как можно испугать Тех, которые пять лет ходили со смертью в обнимку каждое мгновение?), а так, немой укор. Мол, откуда здесь порождение Того, что было смыто кровью со страниц истории. Да и в ком? В их внуках и правнуках? Кто – то засобирался к автобусу, который через несколько минут обуявшая толпа начала раскачивать.

А старик с седой бородой, в тельняшке, на которой едва угадывались полосы, так и остался сидеть на лавке. Из выцветших голубых глаз упала и покатилась по щеке скупая слеза обиды. Иссохшиеся ладони сжались в кулаки, побелевшие от бессилия.

На плечё ветерана легла тяжелая мужская рука.
- «Да брось, Ты, Вань», - раскатом уверенного летнего грома, полного гнева прогудело над ухом, - «Разве ж Чёрная Смерть может слёзы лить?»

Старик обернулся:
- «Митька, ты?», - с удивлением вырвалось.
- «Да, я, Вань, я». За его плечами стоял капитан. Сажень в плечах. Загорелое лицо источало решительность. В широченных штанах и чёрном бушлате, из под которого выбивалась пропитанная солью пота и морей тельняшка. Взгляд его горел неистовым огнём.
- «Но как же, Ты ж в сорок пятом, около Рейхстага»…
- «Да вот, дал Бог отсрочку на один день, посмотреть, как там, после нашей Победы»
- «Дык, вон оно как», - виновато повёл плечами старик.
- «Ну. Не вешай нос. В своё время мы не боялись ни чёрта, ни Бога. А Ганс улепётывал, только увидев, как цепь морской пехоты в атаку поднимается. Так то были воины», - и великан махнул рукой, - «А уж с этими трутнями разберёмся. А если совсем некому. То хоть мы, уж точно. А ещё и в к Правящим заглянем. Пусть ответ за бардак держат». Слова погасли в грохоте, казалось, от самого горизонта поднимается громогласное «Ура».
На бритоголовую нечесть накатывалась лавина, в её рядах, сильные, полные жизни, в развивающихся бескозырках и пилотках, шли Вечно Молодые Богатыри. Кто с винтовкой, или СВТ, кто с ППШ, а кто и с сапёрной лопаткой, да и попросту со штыком в руках. «Не простим…» - читалось на их лицах.
Те, которые давно поросли травой и молвой, которые усеяли костями мать – сыру землю от Калининграда до Волгограда, от Вильнюса до Берлина, навеки сгинувшие в болотах Белоруссии и в горах Кавказа.
Те, которые ОТСТОЯЛИ НАШЕ ПРАВО НА ЖИЗНЬ.
Они вновь здесь, среди нас. Ибо, как оказалось, нет теперь другой защиты у них, кроме них самих...