Количество букв немалое, но рекомендую к прочтению.
Адов трэш.


После трехчасового перетаптывания на аллее парка пришлось признать: сегодня – не просто холодно. Сегодня мороз. Такой, от которого слипаются волоски в ноздрях, немеет, покрывается ледяными кристалликами кожа.
Печаль, печаль была во взгляде, которым художник окинул свои полотна.
«Никому-то вы не нужны, дети мои! – тряслись кубиками льда мысли в окоченевшем черепе. – И зачем я, дурак, сюда сегодня пошел? Звали же в гостиницу!»
В гостинице можно было заработать несколько купюр. Когда улицы и дворы города накрывал плотный ковер снега, в отелях начинали чистить ковры. Персонал – сплошь белоручки, брезговал. Зато поработать по холодку охотно подряжались всякие бедолаги.
Работа была тяжелая, отвратительная. Ровно ничего хорошего в ней художник не находил. Приходилось тщательно вычищать из ворсинок чешуйки кожи, корочки от болячек, лобковые волосы – все то, что оставляли после себя омерзительные постояльцы этого зловонного борделя, претендующего на гордое имя «отель».
Конечно, лучше было бы пойти туда, замерзнуть, выбиться из сил, выковыривая мерзость. Потому что если плохо почистишь, владелец гостиницы не платил.
Но художник отправился в парк – пустынный, заснеженный, сказочный, с пряничными домиками-беседками. На что надеялся?
Впрочем, ответ в глубине души у художника был. Он надеялся, что снова увидит Её – ту невероятную, ослепительную девушку с ледяным взглядом. Как у сказочной снежной королевы.
Девушка эта в парке стала появляться недавно, но наведывалась регулярно. Во всяком случае, художник видел ее уже дважды. Первый раз – шесть дней назад. Тогда шел дождь. Художник натянул над полотнами холст. Сам понимал бессмысленность своих действий. Станет кто-нибудь покупать картины в дождь? То-то же…
- Сколько стоит этот пейзажик? – услышал художник голос. Хрустальный, волнующий, журчащий горным ручьем голос.
Рядом с его убогим навесом возникла она – снежная королева. Смотрела на художника, и от этого взгляда кровь художника превратилась в шампанское.
Он назвал цену.
- Беру! – сказала девушка.
И ушла. Унесла его картину.
А у художника вдруг появились деньги. И их хватило на то, чтобы оплатить проживание в зловонной своей общаге. И кое-что еще осталось на еду.
Общага была гнусна. Но под мостом было еще хуже. На вокзале свирепствовала полиция.
Спустя три дня снежная королева появилась вновь, присматривалась к акварели с лилиями.
Ночью, на жесткой общажной койке художника изводили мечты. Бесплодные, как Сахара. Неосушествимые, как мировое господство. Мысли о поцелуях, о страсти сводили художника с ума, он нервно мастурбировал. Знал, что ничего и никогда у него со снежной королевой не будет. Кто он? Бродяга. Безнадежный неудачник. Обитатель городского дна. Живущий в общаге с самым распоследним отребьем большого города. Не стоит и думать. Подрочи, авось полегчает.
И тем не менее она, королева, занимала все мысли художника. Он даже придумал совершенно идиотский закон трех дней. Согласно этому выдуманному закону, снежная королева действительно появлялась раз в три дня.
Потому-то художник и мерз в парке. Ежился от ветра, стряхивал лед с усов.
Он понимал, что любовь сделала его идиотом. А ведь двадцать четыре года уже. И вдруг – бац! – и влюбился.
Художник бросил быстрый и печальный взгляд на аллею.
Снежная королева неспешно, будто прогуливаясь, шла по аллейке.
Заледеневшее тело захлестнула изнутри жаркая волна.
Душа художника вылетела из ада, как пробка из горлышка игристого вина. Губы под заледеневшими усами сложились в улыбку. Улыбаться было больно.
- Здравствуйте! – сказала девушка.
Художник не успел ответить. Откуда ни возьмись, возникли еще покупатели. Двое.
Первым к прилавку приблизился грузный мужчина с усталым лицом и крупным крючковатым носом, нависавшим над горестным ртом. Глаза с большими, рыбьими веками. За ним – женщина. В безвкусной меховой шубе. Чернявая. Тоже горбоносая.
- Эй, маэстро! – с несносной фамильярностью обратился к художнику мужчина, даже хлопнул по плечу. – Почем у тебя вон тот гриб?
В глазах снежной королевы мелькнули искорки веселья.
А вот художник почувствовал себя уязвленным.
- Это не гриб, — сказал он. – Это замок…
- И что ты за него хочешь?
Еврей. Сейчас цену сбивать будет.
- Эфраимчик, ты таки действительно хочешь покупать этот ужас? – вмешалась женщина.
- Ирма, разве картина не прекрасный подарок?
- Такая – нет. Ты, я знаю, Гофмана не уважаешь. Но когда ты вручишь ему с важным видом эту картину, он поймет, что ты желаешь ему самого худшего…
- Но дешево!
Художника словно не было рядом с ними. Художник стоял, желая провалиться куда-нибудь – под лед. В ад.
- Так, Эфраимчик, эту мазню купишь, когда я помру в муках от жизни с тобой. Повесишь ее на кладбище – воров и бродяг отпугивать.
Вид у Эфраимчика давно уже был усталым.
- Ладно, Ирма, твоя взяла…
- О, невежды! – простонал художник им вслед.
Девушка тоже направилась прочь.
Уходила равнодушно. Лучше бы смеялась.
***

В прошлом, двенадцатом, году модно было ждать Апокалипсиса. Вся и без того растленная, пропитавшаяся развратом и вечно сморкающаяся от безудержного приема кокаина, столичная богема стала одеваться в черное, заболела декадансом.
Но в душе у художника именно сейчас происходил свой собственный конец света. Год спустя после общепринятого.
Жить было, в принципе, незачем. Какая-то пустота была впереди. Белая, безграничная как Арктика.
А среди этой белой, заснеженной пустоты – он, художник. Букашечка малюсенькая. Катит перед собой комочек – талантец крохотный. А теперь еще оказывается, что и не драгоценность это была, а так – говнишко слипшееся.
Каждая мысль была как лопата, которая копала его могилу.
По заледеневшим аллеям шел художник, волоча за спиной сумку с бессмысленными своими картинками.
Постоял у трамвайных путей. Понял, что бросаться под трамвай не хочет. И не из-за жалкой трусости. Не факт, что закончится этот прыжок именно смертью. Вполне может быть, что станет художник безруким, безногим обрубком. А это еще хуже.
Мысль о том, чтобы повеситься в общаге – тоже не нравилась. Обитатели этой клоаки
таковы, что запросто разденут покойника, а потом вынесут все из комнаты. Чтобы потом продать жалкое тряпье, холсты, этюдник по дешевке, на блошином рынке, за мостом.
Кстати, мост…
Он высокий. А река – покрылась льдом. Убиться об лед.
Дальше – как в тумане. Художник как провалился в беспамятство. Пришел в себя уже у перил моста. Затрясся страшно. В Бога никогда не верил, но мысленно завопил: «Господи, почему же я-то? Чем я плох? Почему сволочь живет и процветает, а я – страдаю?! И терпеть все эти мучения больше просто не могу!»
Конечно, Бог ответить не мог. Он действительно умер.
Художник понимал, что упади он с моста, разбейся – это не изменит ровным счетом ничего. Потому что смысла во всем сущем – ни на грош.
До художника кто-то дотронулся. Маниакально мнительный, дорожащий личным пространством художник резко обернулся.
На мосту стоял и пристально смотрел на художника малорослый, смуглый человек. Дурно одет. Скверно острижен. Жидкая бородка, но густые усы. Рожа – зловещая, бандитская. К тому же – азиат.
- Совсем плёх, да? – с чудовищным акцентом спросил азиат. – Прыгать нет, братишка.
Этого типа художник уже встречал.
Азиат слонялся в парке. Буквально пару дней назад. К тому же рожа уголовная. Бродил, к художникам присматривался. Думал, наверняка, что спереть, да кого ограбить.
Много, много появилось таких бандитских рож в столице. И, главное, никто не препятствует! Всем плевать!
Потом, в тот же день, но позже, художник снова видел азиата. Тот сидел на лавочке в компании еврея. Иудей был просто классическим образцом породы – носатым, кудлатым, в поганеньких очочках, с безвольным подбородком, который силился замаскировать клочковатой бородкой-клинышком.
Азиатский бандит и еврей беседовали. Как бы случайно проходя мимо лавочки, художник прислушался. И не понял ни слова. Эти двое беседовали на каком-то варварском, каркающем языке. Здесь. В центре европейской столицы.
Несомненно, еврей заказывал азиату какое-нибудь преступление. Возможно, что и убийство. Не стесняясь. Среди бела дня.
И вот теперь, в морозных сумерках, то самый азиатский гангстер держал художника за плечо.
- Не надо, друга. Не прыгать.
Бандит этот, хотя и имел самый затрапезный вид, распространял вокруг себя энергию власти, густо замешанную на страхе.
- Пошли кабак-шмабак, — продолжал бандит. – Дело говорить.
- Дело? – нервно хохотнул художник.
- Угощать глинтвейн, — Азиат хищно улыбнулся. – Идти с я.
«А и в самом деле, — подумал художник. – Умереть я всегда успею. А горячее вино перед смертью – совсем не плохо».
- Я звать Иосиф, — сказал бандит.
«Тоже еврей?» — удивился художник. Вгляделся в суровое, будто рубленное топором, лицо бандита. Что-то семитское в его чертах определенно было.
- Адольф, — надменно представился художник. Руки не подал.
***
Из Шёнбруннского парка они устремились прочь от блистательной Рингштрассе. Путь лежал в сторону Дунайского канала.
Иосиф двигался уверенно, со знанием дела. Сворачивал в переулки, нырял в подворотни.
Художнику пришлось признать, что, хотя он и прожил в блистательной Вене почти шесть лет, не все зловонные закоулки имперской столицы стали ему знакомы.
Иосиф толкнул отвратительно выглядевшую дверь. Внутри оказалось что-то вроде трактира. Одуряюще пахло жареными шкварками. Адольф их терпеть не мог, но аппетит вдруг проснулся и стал терзать несчастный голодный желудок как ладонь атлета – резиновое кольцо.
Иосиф провел художника за свободный столик.
- Глинтвейн горячо пить будет ты вместе с я, — объяснялся гангстер. – Греться будешь, дело понимай, да.
«И что же ему надо?» — думал Адольф. Живописью еврейский бандит явно не интересовался. Да и вообще не казался похожим на человека, не то, чтобы имеющего отношение к искусству, но хоть раз в жизни державшего в руках книгу.
Иосиф прошел за стойку, вернулся с горячим вином. Протянул один из бокалов Адольфу.
- Время – мало-мало есть, да, — начал Иосиф. – Ты ходить, за тобой – следить.
- Следить?! – нервно расхохотался Адольф. – Кому я нужен?
- Ты имеешь трогать революция в России?
«Имеешь отношение», — понял Адольф.
- Делать мне больше нечего! Ты из России?
- Да.
Адольф поморщился – в огромной, дикой стране то и дело кипели какие-то политические страсти. Бородатые лесные обезьяны несколько лет назад впервые с разрешения бородатого царя выбрали себе парламент и теперь развлекались игрой в демократию. К этому провонявшему портянками представлению не хотелось иметь ровно никакого отношения. Русские настолько дики, что с них станется заспиртовать какого-нибудь пламенного вождя оппозиции и потом выставить его на площади, для поклонения
Бандит внимательно рассматривал Адольфа.
- Ты картина рисуй?
- Да, я художник!
- Почему они за тобой следить?
- Кто «они»? – спросил Адольф.
- Я не знать. Я думать это… — тут Иосиф произнес какое-то харкающее-хрюкающее слово на варварском лесном языке. Получилось что-то вроде «хрюхранка». – Не они. Я не знать. Ладно, быть объяснять. Слушай близко.
Русский криминальный мизерабль при помощи малого словарного запаса и жестов принялся растолковывать Адольфу ситуацию.
В Вене Иосиф живет недавно, всего несколько дней. Поселился у каких-то русских, в пяти минутах ходьбы от Шёнбруннского парка и примерно в получасе от общаги Адольфа.
Сам Иосиф человек бывалый. Несколько побегов из… (тут бандит произнес какое-то свистящее слово, настолько отвратительно звучавшее, что не хотелось даже уточнять, что оно может значить). Сейчас он в очередной раз ушел из Сибири, теперь отсиживается в Вене. Глаз у Иосифа – на тайную полицию наметанный: «Агент-шмагент спина видеть я, да?» Оказавшись в Вене, Иосиф установил, что за ним следят.
Воспользовавшись кое-какими нехитрыми приемами, русский бандит быстро вычислил тех, кто за ним следил. Это были не профессионалы из тайной полиции. Это были…
На этом месте своего рассказа, Иосиф важно отхлебнул глинтвейн и уставился в лицо Адольфу.
Художник чувствовал себя нервно и неуютно. Он всего-то хотел спрыгнуть с моста. Почему он сидит здесь и слушает косноязычные излияния преступного азиата? Уже сдох бы, наверное, и чувствовал себя хорошо и спокойно.
- Это быть два мужчина, два фрау. Два – молодость, два – старик. Они следить за мной, пытаться следить. Но я тюрьма бывать, приемы знать. Я прятаться от эти люди, и сам начать следить за они.
Иосиф закурил невероятно зловонную папиросу, предложив одну из коробки Адольфу. Художник, едва сдерживая возмущение, отказался.
- Теперь я знать, где эти люди жить. И еще я знать, что эти люди следить за ты.
- Что?! – Адольфа будто электричеством тряхнуло.
Очень ему хотелось быть вовлеченным в параноидальные фантазии дикаря!
- Молодой человек, черный волос видеть?
Адольф пожал плечами. В городе, где 80% капиталов владеют представители сионского племени, «молодой человек, черный волос» — отнюдь не диковина.
- Дэвушк молодой, белый волос видеть ты?
Адальф насторожился.
- Глаз у дэвюшк нямм, — Иосиф поцеловал пальцы.
Художник подумал, что, возможно, сейчас этот русский начнет чесать зад и рассматривать свои экскременты. С дикарей станется.
- Как лед обжигать. Такой глаз. Картина у тебя покупать дэвюшк.
Адольфа затрясло.
- Она следить за ты, понял? За я – тоже следить.
- Что за бред? – страдальчески произнес Адольф.
- Не всё слышал ты. Еще два есть. Ты их видеть сегодня. Они следить за ты, я следить за они. Мужчин и женщин – старый. К тебе сегодня подходить.
А вот это был уже откровенный бред. Скорее всего, бандиту от Адольфа что-то нужно. Вот и возникла эта нелепая история.
- Извините, я пойду, — сказал Адольф.
- Мертвый стать поздно не бывать. Я знать…
Иосиф прищурился, подбирая слово.
- Ты увидеть свой глаз…
- Увольте.
- Тебя старик трогать?
«Какой бред! Какой гнусный, несносный бред!» — клокотал мыслями Адольф.
И вдруг вспомнил, что – да, старик прикасался к его плечу.
Адольф с сомнением кивнул.
- Где он трогать?
- За плечо.
Иосиф встал и бесцеремонно снял с вешалки куртку художника, принялся осматривать плечи, вдруг совершил резкое движение, как будто поймал блоху.
Такое было не исключено, ведь жил Адольф – в клоповнике.
На мгновение стало стыдно и Адольф прикрыл глаза.
А Иосиф разжал ладонь и показал Адольфу тусклый маленький металлический предмет, похожий на блестящее насекомое.
- Они шпионить с вот этот вещь.
- Что это?
- Они знать, где ты ходить. Это радио. Бип-бип.
- Радио? На мне?
- Да, — мрачно кивнул Иосиф. — На я тоже такой вещь быть.
Адольф внезапно почувствовал слабость. Не хотелось ничего делать. Совершенно ничего. Смириться, плыть по течению. Ничего не делать.
- Слюшать я. План говорить. Мы идти к шпионы ночь. Мы спросить они – что хотеть. Лучший оборон — это атака.
Адольф закрыл глаза. Зачем ему, без пяти минут мертвецу, принимать участие в бредовых авантюрах русского бандита? Но… Адольф снова увидит Снежную королеву.
***