Початая упаковка тампонов, зубная щетка, кипа фотографий. Бытовой пепел. Все, что осталось после ухода Илоны. Еще короткая записка:

“Мне было тяжело с тобой. Ты эгоист и потребитель. Желаю тебе найти свое счастье. Прощай”.

Думала, что начну плакать-сожалеть. Выпил граммов двести коньяка — позвонил, выразил благодарность за понимание. Сказала, что я негодяй и подонок. Не ново. Зато теперь перед сном никто не будет картавить: “Почему ты со мной не хазговахиваешь? Тебе со мной не интехесно? Ты пхосто меня не любишь. Тебе только потхахаться. Или поизвхащаться с вибхатохом”.

Иногда мне казалось, что я “тхахаю” Ленина. Еще полгода, и я тоже перестал бы выговаривать букву “р”. Но в постели Илона была хороша. Упругая, поджарая, блестящая от адреналиновых вспрысков. Как грилеваная хохлатка. И мордашка журнальная. Блудливая такая, глянцевая мордашка. Нужно было искать замену. Или, как написала Илона, “счастье”.

В “Вечерке” наткнулся на рубрику “Знакомства”. Перекличка обреченных. “Симпатичная вдова (38, 165, 57) ищет вдовца”. Найдет. Вечерами будут делиться бесценным опытом. Потом организуют семинар “Как побыстрее свести в могилу ближнего”. “Симпатичная женщина, русская, экономист (32, 173, 68). Ищу еврея для серьезных отношений”. Интересно, что ее привлекает в евреях? Семейственность или обрезанная шишка? “Две прикольные девчонки, Юлька (18) и Светка (16), ищут классного дядьку для совместного отдыха”. Тин-экстрим. Жертвы инцеста. Неблагополучные семьи, матери-алкоголички, извращенцы-отчимы… “Профессиональная сваха. Обширный банк данных. Надежда. Тел: 9 567…” Слово “обширный” отталкивало. Оно ассоциируется с инфарктом. Но я позвонил.

На следующий день мы встретились в кафе “Ингар”. Женщина лет пятидесяти. Опрятная, умная, морщинистая. В глазах — искреннее желание помочь и заработать. Сказала, что мне повезло. Банк данных не потребуется. Ее подруга восемь лет назад уехала из Риги в Москву. У нее красавица и умница дочка. Показала фотографию. От изображения пахло фетуччи и вареными креветками. Поднимающаяся в гору улочка итальянского городка. Змейки дикого винограда на вековых стенах. Трепещущие на ветру простыни, камлоты, ситцевые ночнушки и майки “Ювентуса”. Стилизованная под старину вывеска “Trattoria”. И внеземной красоты девушка. Длинные пепельные волосы, милая улыбка. Голубой джинсовый сарафан, подчеркивающий бронзу загара и линии точеной фигурки. В нежных руках — букет полевых цветов. Мне захотелось в Италию. Нет, мне захотелось к этой девушке. Она ласковая, нежная, добрая. Она родит моему папе внуков, о которых он мечтает. А мама перестанет заранее жалеть моих будущих детей. Мы сошлись на цене и на том, что я влюбился.

Надежда отвлеклась. В кафе зашел средних лет мужчина. Взгляд пожилого сенбернара, нервные движения. Костюм, застегнутый на все пуговицы, и туго зашнурованные туфли. Таких жизнь не бьет. Таких она, застегивая на все пуговицы, избивает. Она их интровертирует. Сваха извинилась и сказала, что это еще один клиент. То есть мой коллега. Стало не по себе. Неужели мы похожи своей безысходностью?

Я расплатился за услуги и записал телефон Анжелы. Вечером позвонил в Москву. На другом конце провода раздался чарующий голос:

— Добрый вечер, Миша. Очень рада вас слышать. Тетя Надя предупредила о вашем звонке…

Я звонил ей каждый день. Выслал фото по Интернету. Анжела осталась довольна. Нежно мурлыкала в трубку, как невыносимо тяжко учиться в МГИМО. Боготворила классику всех жанров, рассуждала о любви. Я перестал сомневаться в том, что это моя судьба, и обрадовался, когда она согласилась приехать в Ригу. Я спрятал альбомы с фотографиями своих пассий. Навел дома идеальный порядок. Субботним утром купил огромный букет кремовых роз и помчался на вокзал. По дороге заехал за Надеждой. Она заметно нервничала. Попросила закурить.

В жизни Анжела оказалась еще интереснее. Наверняка ей не давали проходу маститые режиссеры и начинающие художники, предлагая работу натурщицы. На букет и мою радость девушка отреагировала вяло. Бессонная ночь: таможня, сосед по СВ храпел. Я открыл переднюю дверцу машины. Жестом предложил сесть.

— Я не сажусь на переднее сиденье, когда не уверена в водителе, — сказано было с вызовом.

— Анжелочка, Миша прекрасно водит машину. Тебе абсолютно нечего бояться, котенок, — Надежда пыталась сгладить моральный ухаб.

— Нет, нет... Я не изменяю своим принципам. Миша, давайте договоримся так. Вы отвезете меня к тете Наде, я приму душ, отдохну с дороги, и к вечеру мы выберемся в город. А сейчас я все же сяду на заднее сиденье. Посмотрю, как вы водите.

Нахальный дебют. В телефонной трубке жила совсем другая Анжела. Неужели, как и у всех москвичей, синдром исключительности? Надменный взгляд, повелительные тона в голосе. Может, сразу поставить на место? Может, сказать: “Если ты еще раз, сучка, со мной таким тоном заговоришь, я тебе холку сверну!” — грубо, да и не умею я так с женщинами. “Анжелочка, не разговаривай, пожалуйста, больше со мной таким тоном…” — это уже попрошайничество, женщины такого не любят; когда их о чем-то просишь, они упиваются и становятся еще наглее.

Снежане я носил в постель кофе с тостами. Первое время она улыбалась. Говорила, что я мусюсик и котюсик. Я сдерживал рвотные позывы, но картинно благодарил. Потом стала реагировать как на лакея. А в финале вообще заявила, что я не умею готовить кофе и сжигаю тосты. Я ее “нечаянно” ошпарил. Ну, так, нехотя… наклонил чашку. В этот же вечер ушла и тоже оставила записку. Илона была интеллигентнее. Перо в руках Снежаны оргазмировало от матерщины. И что за дурацкая привычка? Пытаться в трех строках изложить свое отношение к человеку, с которым жила не один день. И все про то же: эгоист, потребитель, негодяй. Но через слово был отборный ненорматив.

Анжела позвонила сама. Сказала, что готова и ждет не дождется, когда я приеду. Разоделась — как на светский раут. Благо со вкусом. Цвета гармонировали, золото кожу не плавило.

— Ну, Миша, какую программу вы предложите гостье вашего хмурого города? — кокетничала она умело.

— Я вот что предлагаю, Анжелика. Сейчас мы поужинаем в ресторане. Потом в Юрмалу можем съездить. Снимем номер в уютном отеле, погуляем по берегу моря. Плеск волн, крики чаек, озон, романтика…

— Ах, романтика… Я что, на шлюху похожа? Какие отели, какая Юрмала?

Я чуть не присел. Хотя куда садиться ниже водительского кресла?

— Нет, ну… ну, тогда после ужина можем поехать ко мне домой, — попытался защититься я.

— Это другое дело. Буду я еще по гостиницам шляться. И насчет ужина. Пункт, что говорится, обязательный. В Старом городе есть прекрасный рыбный ресторан. Милое заведение, отменная кухня. Мне там очень нравится, — она улыбнулась.

Ей там, видите ли, нравится. Восемь лет назад этот дорогой шалман еще не функционировал. Значит, она ходила туда не с мамой и папой. Стало быть, она тоже из банка данных, но из его “бриллиантового запаса”. И в Риге женихуется не первый раз. Вот будет хохма. Зайдем, а швейцар мило улыбнется и скажет: “Госпожа Анжела! Как долго вас не было. Мы помним наших лучших клиентов”.

Швейцар сусально улыбнулся, но промолчал.

Мы заняли столик у фонтана. По дну вяло елозили позвоночные: несчастные скалярии, шубункины и меченосцы, утомленные встроенными в дно софитами. Накрахмаленные лабухи пытались изображать джаз. Гарсон был похож на спившегося капитана рыболовецкой шхуны. Анжела пробежалась по меню. Заказала устриц, рыбное ассорти, бокал вина. Я ограничился водкой. Вид человека, сосущего устрицы, отбивает у меня аппетит.

— А здесь мило, не правда ли? С “Тремя пескарями”, конечно, не сравнить, но все равно мило...

Начинается... “Домский собор, безусловно, красив, но не Кремль. В Юрмале приятно, но это не Серебряный бор”.

— “Три пескаря” — это где второе по двести девяносто долларов?

— А что удивительного? Второе может стоить столько, сколько за него готовы заплатить.

— От кого-то я это уже слышал. Не то от босса корпорации “Даймлер”, не то от Коко Шанель. Может, еще от Додика Аль Файеда. К несчастью, я с ними незнаком, мне их слова передали.

— По-моему, ты не в настроении. Ничего, что я на “ты”?

— Нет, все прекрасно, милая Анжелика. Отличный вечер, обворожительная девушка напротив, приятная музыка, урчание фонтанчика. Рыбки вверх плавниками курсируют. Все так романтично. Все так уютно и заманчиво.

— Да... Именно заманчиво. И романтично тоже. Только вот мебель они могли бы поменять. Стулья жутко неудобные.

Вот это подарочек. Такая же капризная сука, как и принцесса на горошине. Но к чему она это говорит? Думает, что я побегу к распорядителю и буду требовать срочно заменить мебель? Или желание держать меня в постоянном тонусе? Так я это проходил. Джазовые экзерсисы самоучек жутко нервировали.

— А устрицы немного горьковаты, — она скривила личико в притворной гримасе.

— И водка почему-то не сладкая. Вкусная, но сахара не доложили, — на этих словах я опрокинул рюмку и скорчил гримасу отвращения.

— Ты всегда такой злой?

— С чего ты взяла про злость? Третьего дня я, рискуя жизнью, затушил горящие почтовые ящики. Прожег новый свитер. Вчера купил бродяге литр водки и блок дорогих сигарет. Теперь он мой фанат, дежурит в подъезде. Сегодня утром пропустил на “зебре” брюхатую малолетку. Крикнула, что если родится сын, назовет в честь меня и даже сподобится впрыснуть мое отчество.

— Ёрничаешь?

— Перечисляю список добрых дел.

— Ну не сердись. Ты принимаешь мои капризы слишком близко к сердцу. Я знаю, что немного избалована, — сказано было с интонациями пятиклассницы. — А о тебе практически ничего не знаю.

— Я в разводе.

— Ты мне говорил об этом по телефону.

— У меня есть дочка.

— И это я знаю.

— Жена баюкает ее песней Булановой “Не зови ты Мишку папой, не тяни его за лапу”. По ночам дочка просыпается и зовет меня ором. Я в это время тоже просыпаюсь и вою на Луну. Даже когда ее не видно. Шерстью обрастаю…

— Если ты не прекратишь, я встану и уйду.

Я прекратил. Хотя, если честно, мне хотелось, чтобы она ушла. Чтобы ушла, поймала такси и растворилась. “В Москву, в Москву, в Москву…” Там хек по двести девяносто баксов за порцию. Там именные бутики, о существовании которых не знают модельеры, чьими именами они названы. Там сумасшедший ритм, большие деньги и вечный фестиваль массового психоза. И эта девушка просто создана для жизни в таком городе. В этом златоглавом, белокаменном, первопрестольном, психоделическом мегаполисе.

Анжелу неожиданно потянуло на географию:

— Ты был в Италии, Миша?

— Был. Кажется, три раза.

— Тебе понравилось?

— Очень. Особенно в Венеции. Песни гондольеров, дешевое вино, острая кухня. И люди особенные. Темпераментные, добродушные, никуда не спешат. Вот эстонки тоже никуда не спешат, но они злые и фригидные. Я женщин имел в виду.

— А при чем здесь эстонки?

— Для поддержания разговора. Но в Италии мне нравится больше, чем в Эстонии.

— И мне в Италии нравится. У меня там подруга близкая живет.

— Консуматоршей трудится или замуж удачно вышла? Впрочем, это одно и то же, — я снова начал ее доводить.

— Миш, ну зачем ты так? Ее муж — известный в Неаполе бизнесмен. Очень уважаемый человек в городе. Они любят друг друга.

— Угу. Твое здоровье, — я выпил. — Знаем-с. А перед сном она то ли радуется, то ли жалеет, что он появился на свет в начале тридцатых… С ровесниками века легче. Там идет счет на часы. Она гладит его седую волосатую грудь и роняет слезы на простыню черного атласа. Вместе с его безжизненными седыми волосами.

— Ты жутко вредный! Он старше ее всего на двадцать три года. Очень интересный мужчина и совсем не седой.

— Значит, лысый или красится. И что значит “старше всего на двадцать три года”? Он ей вполне годится в папы. Я, допустим, начал в четырнадцать. Говорят, что-то жутко похожее на меня бегает по одному из районов нашего хмурого, как ты сказала, города.

— Я последний раз предупреждаю. Или ты меняешь стиль общения, или я еду к тете Наде.

Конечно, я был не против того, чтобы она резво мотанула к тете Наде. Но мне захотелось ее банально попользовать. И я изменил стиль общения. Переступил через разлагающийся труп своей опостылевшей всем души. Шаг дался тяжело. Я мечтал о доброй, милой и ласковой девушке. Я планировал короткий отрезок своей жизни. И что я получил? Бесспорно, красива, но не по годам стервозна. Хотя, наверное, у стервозности нет возраста. У моих друзей растет дочка. Ей всего четыре года. Зовут как собаку — Шейла. В ней все задатки профессиональной стервы. “Мороженое соленое, игрушка не мягкая, няня сука”. В четыре года она называет няню сукой! Да… Вы когда-нибудь видели соленое мороженое? Один раз эта мини-стерва сказала: “Бьять, я укоелась”. Ее мама тут же принялась костерить няню. Маленькая четырехлетняя гадина. Ей всё прощают, ей всё дозволено, и каприз — ее норма. Из-за этой вредной малявки я перестал ходить к своим друзьям в гости. Пока мы сидели за разговорами в зале, она натолкала винограда в носы моих дорогих туфель и вылила в них полбутылки сиропа. Все смеялись, Шейла чуть не порвала рот от хохота. Мне было обидно.

От вина Анжелика потеплела. Когда мы вышли на улицу, она сама взяла меня под руку. Тыкала пальцем в звездное небо. Говорила о космосе и Млечном пути. Почему-то вспомнила конфеты “Белка и Стрелка”, которые любили ее родители. Расстроилась, когда узнала, что собачки угорели, не долетев до “шарика”. Мы пили чай с воздушными эклерами в кофейне “Розамунда”. За окошком неуверенно шел дождь. Анжелика восхищалась атмосферой Старого города и хотела, чтобы мы всегда были вместе. Я был против, но не возражал. К полуночи мы добрались до стоянки.

— Миш, у тебя есть дома бар?

— Есть, но пустой. Я себя сознательно ограничиваю. Но по дороге мы что-нибудь купим. Виски, ликер, коньяк?

— А как себя можно ограничивать бессознательно?

— До бессознательного состояния. Только в этом случае ограничений не существует. Так виски, ликер, коньяк?

— Нет. Купи мне бутылочку “Шардонне”. Если, конечно, этот сорт будет в ваших магазинах. Я просто обожаю “Шардонне”. В Москве это не проблема.

— В Риге может статься не так. Город просто соткан из проблем, в отличие от всевосхищающей Москвы.

Мы заехали в ночной маркет. Убожество поселилось в нем раньше хозяина. Я купил бутылку вина, орешки, несколько не внушающих доверия упаковок конфет.

— “Шардонне” было, милый? — быстро я перекочевал в разряд милых. Стало даже тошно.

— Да, Анжелика. Конечно же, было. Сказали, что последняя бутылка, — я достал из пакета пузырь.

— Фи-и-и… Это же калифорнийский розлив. О, Господи! Это калифорнийский розлив!

Не знал, что господь ведает наполнением бутылок.

— В Калифорнии криво льют?

— Нет, там другое солнце.

— Ну да… Лучи зеленого цвета.

— А ты не купил фруктов… Я буду плакать, если ты не купишь мне фруктов.

Мне захотелось, чтобы она рыдала. Мне хотелось поставить ее под кокосовое дерево и загнать наверх выдрессированную мартышку. Может, удар ореха в темечко выправил бы извилины этой невесты. Я подъехал