Плятть! (или Вначале было Слово) часть 1
- Плятть! - было первым словом, что я услышал, когда с трудом протиснулся сквозь тесные родовые каналы и ударился головкой об угол печки, вывалившись из тёплой материнской утробы прямо на холодный пол.
- Плятть! – сказала мама и тут же прикрыла уставшие от полусуточного напряжения глаза.
- Плятть! – умилённо прошелестела мне бабушка. – Агу-агу!
- Плятть! – заорал дед, попытавшись пристроить на место кусок изразцовой плитки.
- А! – ответил я им. – А-а-а-а-а-а-а-а!

Это было в самом начале. И мир вокруг меня был плоским. И даже немножечко серым. Он был мягким и всё ещё держался на трёх могучих слонах, обряженных в потрёпанные демисезонные пальто. Затем моя реальность постепенно стала наполняться вкусом, цветом, формой.
Вкус был хорош - воистину хорош! - и имел одну удивительную способность: непременно и скоро усыплять меня крепчайшим сном:
- Пей, козличек, пей! Тю-тю-тю, агушеньки! Да что ты кусаешься, словно ёкарная казарага! Спи уже, горе моё - луковое… - я засыпал…
Цвет поначалу воспринимался так: чёрное, белое, розовое. Розовое - налитое и брызжущее; белое, конечно же, - тёплое, сладкое; чёрное – ночь.
Форма. Форма была округла, тяжела и удивительно шелковиста на ощупь. Форма несла в себе уют, сытость и умиротворяющий покой. Форма же и определила весь мой будущий жизненный путь. Путь мальчика-юноши-мужчины, до полного самозабвения влюблённого в прекрасное.

Оленька была на диво пригожа собою, правда, выглядела она пока ещё довольно бесформенной и немного угловатенькой. Не мудрено, ведь ей было всего четыре с половиной, а мне – пять. Помню, я просто сходил с ума по Оле. Генка, мой детсадовский приятель, тоже. Конечно же, мы ухаживали за девочкой, как умели: при каждом удобном случае дёргали Оленьку за смешную русую косичку, творили ей подлые подножки в песочнице, частенько отнимали обеденный компот и по очереди целовали её уродскую куклу. Периодически я от души поколачивал Генку в углу за шкафчиками – терпеть не мог конкуренции.
Нежный вкус Оленьки я познал намного раньше, чем мой ненавистный друг. Как-то раз Оленька заманила меня под воспитательский стол и обманом заставила целовать себя в губки. Взамен она посулила мне Золотой Самолётик из настоящего детского золота и жарко клялась при этом, ласково глядя на меня своими наивными такими, голубыми глазёнками, что никому никогда ничего не расскажет.
Ага! Плохо же я тогда ещё знал женщин! Всего через десять минут об этом препостыднейшем любовном акте знала уже вся прекрасная половина нашей группы, ещё через пять – обо всём были оповещены и мальчишки. «Тили-тили-тесто» - явилось немедленным и окончательным приговором наших малоискушённых в любви завистников. Генка изгалялся дольше всех.
А на следующий день, утром, Олина мама – разливщица из маленькой пивной с рабочей окраины, крепко отодрала меня за ухо, тряся надо мной необъятными своими сиськами и громко причитая:
- Плятть, зараза такая! Подойдёшь ещё только к моей девочке!
Слава Богу, на вопли разъярённой мамаши из каптёрки выскочила наша нянечка – тётя Зоя, и вырвала меня из цепких лапищ потенциальной тёщи.
До самого выпуска из детского садика, на радость Оленьке, но на страшный позор мне, дети звали нас не иначе, как «жених и невеста», повсюду показывали на нас пальцами и насмехались, а обещанный мне возлюбленной Золотой Самолётик я тщетно жду и по сей день.
Настоящего цвета Оленьки я не помню…

Наташку я повстречал, учась уже где-то в четвёртом классе.
Задолго до этого знаменательного события я, как сейчас помнится, взял у жизни длительный тайм-аут и всё это время занимался исключительно важными мужскими делами, как то: рыбалкой на городском канале, бесконечной игрой в «чику» под каштанами и воровством распрекрасных оленей с капотов роскошно-вальяжных «Волг». У меня уже лет пять, как был папа-моряк с синим сердцем, вытатуированном на его мускулистой руке, маленькая сестрёнка-дура-плакса и праздник раз в полгода, когда папаша приходил «с морей».
Да-да, как минимум раз в полгода я ощущал себя самым настоящим королём! Когда я, до отказа набивши жвачкой рот и гордо сжимая в руке бутылочку кока-колы, важно появлялся на школьном дворе, меня немедленно окружала восхищённая свита, состоящая из готовых любого убить за меня парней и писающих под себя кипятком роскошных девиц. Эта свита повсюду сопровождала меня, опекала, льстила: снедаемая розовыми надеждами, в сладостном ожидании непременной монаршей милости:
- Какой ты миленький!
- Дай пожевать, а?
- А правда, что кока-кола в носу пузырится?
- Плятть! - высокомерно отвечал я и, вытаскивая изо рта полупрожёванную массу, отрывал по маленькому кусочку всем страждущим. – Дирёвня!

(to be continued)