Вскоре нашу часть перебросили в другое место, а потом ещё не раз перебрасывали с места на место. Машу я взял с собой, да и остальные шофера обзавелись подругами, послевоенная дисциплина это позволяла. Мы колесили по дорогам Германии, которые постепенно очищались от толп беженцев. Теперь по дорогам плелись в основном старики, мобилизованные в конце войны в фольксштурм. В плен их не брали, и теперь они пытались добраться домой. Многие из них умирали от голода на обочинах. Наши женщины напекли лепёшек в дорогу, и теперь подкармливали этих стариков.
Это было не лучшее время для изучения Германии, но во время этих разъездов постоянно случались какие-то открытия. Как-то проезжая небольшую, типично немецкую деревушку, я зашел в один из домов и по-немецки попросил напиться. Хозяйка, типичная немка по виду, сказала дочери:»Доню, дай ему воды». Я пораженно спросил:»Кто вы?» -«Лужичи». –«И давно вы здесь живёте?» -«Всегда жили» -«И много вас?» -«Вся деревня». Так я впервые узнал о существовании в Германии нескольких десятков тысяч славян-лужичей.
Однажды мы остановились в большом опустевшем поместье. Конюшня, однако, там была полна лошадей. И вдруг начался сильный артиллерийский налёт. Чьи это рвались вокруг снаряды и почему, мы так и не узнали. Мы спустились в полуподвал, наших подруг в углу закрыли перинами от случайных осколков, а сами расхаживали по помещению, демонстрируя своё хладнокровие.
В окно мы заметили, что от обстрела загорелась конюшня, метрах в пятидесяти от нас. Мы слышали, как там бьются и ржут лошади, этого даже разрывы не заглушали. Поколебавшись, я всё-таки решился, выскочил во двор, добежал до конюшни и открыл ворота. Три десятка лошадей выскочили и рассеялись по окрестностям, а я бегом возвратился обратно. Всё кончилось благополучно, а вскоре и обстрел прекратился. Женщины смотрели на меня как на героя, видно было, что Маша гордится мной. Кто мог знать, что через семь лет она припомнит именно этот случай и поставит его мне в упрёк. Как я мог тогда представить, что она когда-нибудь скажет: «Я на тебя донос напишу, что ты немецких лошадей спасал!» То, что я был в плену, она не знала и никто не знал, документы у меня были чистые, благодаря тому комдиву. Иначе жизнь моя могла бы сильно осложниться.
В конце концов мы оказались в Данциге и пробыли там довольно долго. Наш гараж находился недалеко от банка и мы периодически ходили грабить банк. Украсили наш гараж люстрами из банка, ковровыми покрытиями для пола и всякой мебелью. В некоторых помещениях банка пол был по щиколотку завален слоем каких-то бумаг, но нас они не интересовали, так же, как не интересовали и деньги Великой Германии, мы не обращали на них внимания.
Там, в банке, мы часто встречали старичка, который копался в этих бумагах, сортировал их, раскладывал на подоконниках в стопочки. Сначала он пугался нас, пытался спрятаться, но потом привык, так как мы его не обижали, а даже иногда подкармливали. Он ходил туда как на работу. Придя утром в банк за каким-нибудь креслом, мы уже видели там нашего знакомого старичка, здоровались с ним, иногда беседовали о жизни. Мы считали его служащим банка, помешанным на своей работе.
Однажды старичок исчез. А через пару месяцев мы прочитали в «Правде», что какой-то авантюрист незаконно вывез из данцигского банка акций американских кампаний на десятки миллионов долларов, и теперь Советский Союз предъявлял на них свои права. Насколько я помню, безуспешно. Видно, пролетарское сознание было присуще не только нам, рядовым, но и самому высокому нашему начальству. Дальше того, чтобы утащить из банка дорогое кресло, оно не шло. Нет бы часового к дверям поставить, пока не разобрались…

13
И вот наконец мы возвращаемся домой. Наш эшелон мчится на восток, наши машины надёжно укреплены на платформах. Свою я заботливо укрыл толстым ковровым покрытием, позаимствованным в банке. На одном из перегонов покрытие сорвало и бросило на заднюю платформу. Скорость была такая, что моим ковром просто сорвало кабину стоявшему там грузовику. Начальство потом долго разбиралось, как такое могло произойти, но я скромно умолчал о своём авторстве.
В Союзе царила неразбериха. Нас явно не знали, куда деть, и наш эшелон несколько недель катали вокруг Москвы, стараясь надолго не оставлять на станциях. Я коротал время, пытаясь восстановить механизм напольных часов, который я вытащил из развалин в Германии. Повреждения были велики, но тем интересней была задача. Это был мой единственный трофей. Хотя нет, был ещё один – маленький коврик, которым я протирал машину, тоже подобранный в развалинах.
Наконец нас расформировали. Вместе с машиной я продолжил службу в одном из лагерей для военнопленных под Подольском. Опять лагерь для военнопленных. Но теперь я – водитель-конвоир. Правда, обязанности конвоира чисто символические – бежать тут никто не собирался.
С утра я вывозил команду немцев на лесную делянку, ждал, когда они загрузят брёвнами машину и вёз лес на станцию. А немцы тем временем продолжали заготавливать лес до моего возвращения, без всякой охраны. Так мы несколько дней и работали.
Но однажды работа не заладилась. Ну никак у них не получалось загрузить машину. Только навалят брёвен, как они рассыпаются. И всё сначала. Словом, саботаж. А у меня план, между прочим.
Я-то давно заметил, что они кусок коры лубом вверх подкладывают под средние ряды брёвен, чтобы по нему весь штабель разъехался. Да и разговоры их мне понятны, и понял уже давно, кто руководит этим делом, но поделать ничего не могу. Попробовал объяснить устроителю этого саботажа, что так нельзя, а он делает наивное лицо, придуривается. Так в этот день работы и не получилось.
Вечером я поделился своей заботой с ребятами из охраны лагеря. Они удивились моей беспомощности и сказали, что сейчас всё уладят. Тут же вызвали к себе в караулку моего саботажника, и через пять минут он вышел оттуда с разбитым лицом. Как – говорю - вы что, не боитесь? Ведь был же приказ, что пленных и пальцем нельзя тронуть, что за это – под трибунал.
А кто – говорят- его трогал? Ну-ка подойди сюда, расскажи, кто тебе морду разбил? И пленный тут же, с готовностью подтвердил, что это они сами, между собой подрались. С тех пор случаев саботажа больше не было.
Вспомнил я, как немецкие конвоиры пристреливали наших обессилевших пленных, и спросил у одного из конвоиров, которому и во время войны приходилось сопровождать колонны пленных, что они делали в случаях, если пленный отказывался идти. Нет – говорит – у нас приказ был – ни в коем случае не добивать. - А как же быть, если он не идёт? - Ну, допускалось покалывать пленного штыком, чтобы стимулировать его к движению. – А если не помогает? – Ну бывало, кольнёшь пару раз – не помогает, ну и кольнёшь посильнее, не тащить же его на себе, тогда все на тебя сядут. А побега нельзя допустить. Но чтобы пристреливать – ни в коем случае, у нас с этим было строго.
Вот так. Жестокость войны – от этого никуда не денешься. Но надо отличать её от жестокости человека. Ни нам, ни немцам жестокость сама по себе не присуща. А вот о мадьярах, к примеру, я не раз другое слышал.
А вообще отношения с немцами у меня сложились хорошие. И здесь, наблюдая их уже с другой стороны, я ещё раз убедился что это достойный народ. Не сравнить, к примеру, с мадьярами. С ними мне тоже приходилось работать. Как-то в песчаном карьере грузят они мою машину. Один из них втыкает лопату в песок, вешает на неё свой мундир и уходит по нужде за ближайшие кусты. Другой мадьяр снимает этот мундир с лопаты и нимало не смущаясь обращается ко мне: «Купи мундирчик». И другие воспринимают это как должное. Ни одному немцу такое и в голову не пришло бы.
Не считая того случая саботажа, работали немцы добросовестно. По пути в лагерь я по их просьбе останавливался у картофельного поля, с которого был убран урожай, и они час-полтора добывали для себя то, что осталось – и зимой, и ранней весной, хотя к весне там уже редко можно было найти перемороженную картофелину.
Жили они не в бараках, а в землянках, крытых бурьяном. Зимой в них было холодно и сыро. Немцы часто болели, смертность была высокая. Каково же было моё удивление, когда я побывал в другом лагере. Не помню, зачем меня туда командировали, но увиденное поразило меня.
Пленные там жили в добротных тёплых бараках. Я сам видел, как на завтрак им давали по два бутерброда со сливочным маслом – роскошь по тем временам фантастическая. Выглядели они вполне упитанными и слонялись по территории без дела. Один из них развлекался тем, что стоя у ворот, на неплохом русском языке последними словами ругал охрану, русских, Россию. Караульные, стиснув зубы, делали вид, что не замечают. Поражённый, я спросил караульных, кого они охраняют, за что такая честь этим пленным? Но ответа так и не получил.
Время шло. Я ждал окончания своей службы, немцы ждали отправки на родину. Но наша совместная работа всё продолжалась. Однажды двое пленных рядом со мной обсуждали какие-то свои дела. Один из них говорил на том диалекте, который я усвоил в плену. И чёрт меня дёрнул вставить в разговор фразу на этом диалекте. Лицо немца просияло и он бросился обнимать меня со словами: камрад! Земляк! И каково же было его разочарование, когда я объяснил ему его ошибку. С тех пор я остерегался так шутить.

14
И вот наконец моя служба закончилась, семь лет с 1939 по 1946 год. Началась гражданская жизнь. У нас с Марией была крошечная комнатка в общежитии на станции Силикатная под Подольском. Работа – всё та же – водитель. Однажды, протирая двигатель трофейным ковриком, я пришел к выводу, что пора его выбрасывать – так он замаслился. Я швырнул его в угол и случайно попал в ведро, в котором было немного бензина. Утром я достал коврик и отжал его. Краски засияли на нём как на новом. Я ещё раз прополоскал его в бензине – коврик выглядел как новый. Через пару дней он занял место на стене нашей комнаты. Незатейливая картинка – горы, луна, замок, путник – с тех пор он напоминает мне о Германии.
В то время агитировали переезжать в Калининградскую область – бывшую Восточную Пруссию. Всем, кто согласится обещали квартиру или свой дом и корову. Предложение было заманчивое, и я поехал туда на разведку. Для начала меня поселили в общежитии и сказали, что водители здесь очень нужны, а всё обещанное мне обязательно дадут, потом, попозже.
Немцев из Калининграда-Кенигсберга уже выселили, город был почти пустой и состоял в основном из развалин. В этих развалинах мы добывали дрова для отопления. В тот день была моя очередь позаботиться о дровах. После работы я зарулил на большую площадь, посреди которой были руины какого-то здания. Площадь, как и все улицы, была вымощена брусчаткой, но из всех щелей между камнями уже рос бурьян в человеческий рост.
Я начал грузить в кузов обломки древесины, когда заметил перед собой большую чёрную крысу. Она была размером почти с футбольный мяч и внимательно смотрела на меня своими бусинками- глазами. Я продолжал своё занятие, но вскоре заметил вокруг ещё несколько крыс. Через минуту они уже кишели вокруг меня и бурьян вокруг шевелился от подхода всё новых отрядов крыс. Они явно занимали вокруг меня позицию для атаки и только ждали сигнала. Не мешкая, я запрыгнул в кабину и уже оттуда увидел, что они окружили машину. Я дал задний ход и услышал, как под колёсами лопаются как мячи не успевшие отскочить крысы. Таких крупных крыс я никогда не видел. Больше я на тот пустырь не заезжал.
Работа моя состояла в том, чтобы возить на свиноферму мороженую картошку аж из Белоруссии, через территорию Литвы. Работа была опасная – на дорогах пошаливали «лесные братья», машина была старая и постоянно ломалась. Но я терпеливо ждал обещанного мне дома и коровы.
И вот наконец у меня на руках документы, подтверждающие мои права на дом и указан его адрес. На следующий день я уже мог увидеть свой дом по указанному адресу. Это был кирпичный остов с закопчёнными стенами, без крыши, пола, окон и дверей. Вокруг него бегали два человека с топором и палкой. Тот, что с топором, гонялся за тем, что с палкой.
Я прервал их занятие и, поприветствовав, попросил объяснить, что они тут делают. Мы присели на фундамент, закурили, и вот что я узнал. Мои собеседники – два брата, белорусы. Оба они облюбовали этот дом и решили в нём поселиться. Но кому достанется этот дом – они ещё не решили, этим сейчас и занимаются. Я поинтересовался – есть ли у них документы на этот дом? Документов у них не было. Тогда я достал свои документы и объяснил, что дом этот теперь мой. Братья ошарашено переглянулись и бросились на меня с палкой и топором. Спасся я бегством. Видимо, братья не хотели далеко удаляться от дома. Когда через сотню метров я оглянулся, они уже опять делили мой дом.
В тот вечер я долго размышлял, стоит ли здесь оставаться. Если корова будет такая же как дом…Если братья откажутся от своих претензий на дом, то сколько будет стоить его восстановление… На утро я решил вернуться в Московскую область на станцию с романтическим названием Силикатная. Видно, пока не судьба нам с Марией иметь собственный дом.
Через какое-то время мы получили довольно просторную комнату в Остафьеве. Я работал водителем на крупном заводе в Подольске, а по выходным подрабатывал преподавателем в автошколе. И та и другая работы мне нравились. Мирная жизнь постепенно налаживалась. Последняя моя встреча с войной произошла в 1951 году.
Той осенью у нас на работе случилось культурное мероприятие – коллективный выезд за грибами. Заводской автобус доставил нас в достаточно глухое место и мы разбрелись кто куда. Мне захотелось побродить одному, и я долго шел, сначала даже не особенно обращая внимания на грибы. Но потом это занятие меня увлекло и я довольно быстро наполнял свою корзину.
На опушке, заросшей кустарником, я увидел в глубине куста оранжевую шляпку подосиновика. На четвереньках пробравшись сквозь заросли, я срезал гриб. А когда поднял голову, то увидел направленный прямо на меня ствол немецкого пулемёта. Пулемётчик сидел в воронке, и казалось, готов был нажать на спуск. Рядом с ним замер второй номер.
На мгновение меня охватили изумление и страх. Страх даже не перед оружием, а перед тем, что этого не может быть, перед этим необъяснимым провалом во времени. Через секунду, однако, всё разъяснилось. Пулемётчик уже десять лет целился из своего пулемёта. Кожа на его лице мумифицировалась, а глазницы давно были пусты.
Я встал и осмотрелся. И передо мной в воображении ожила картина того боя. Кустов этих тогда не было, они выросли уже после войны. А тогда здесь был чистый луг и деревушка вон там, на пригорке. Фундаменты домов ещё различимы. Немцы окопаться не успели – в мёрзлой земле не очень-то окопаешься. Пулемётчики заняли место в свежей воронке, и когда наши выбежали из леса, разгорячённые, в расстегнутых полушубках, встретили их огнём.
Наши залегли в снег, но в снегу на морозе долго не пролежишь. К счастью, зимний день короток, начало темнеть, и кто-то из наших пробрался в тыл к пулемётчикам. Он расстрелял их со спины, так, что они не успели даже шевельнуться.