Они увлеклись, сравнивая участки, требовали делить по справедливости, ругались и чуть было не передрались, деля волжскую пойму. Словом, акция удалась по крайней мере наполовину.
Близость фронта чувствовалась всё больше, тревога и напряжение буквально висели в воздухе. На следующий день хозяйка, которая ещё недавно защищала меня, сама привела двоих солдат, чтобы отдать меня им. Хозяин, однако, не выдал меня. Отругав жену, он сказал солдатам:»Уходите, мальчики, с этим пленным я сам разберусь». Пора было убираться из деревни, но подготовка к побегу ещё не была закончена.
Приходилось прятаться от патрулей, каждый день мог стать последним, и я почувствовал, что ко мне вновь возвращается то спокойное отношение к смерти, как когда-то на фронте. За день до назначенной даты побега меня разбудил Хозяин. Он был вместе со своим приятелем, и оба были вооружены. Я сразу понял, зачем они пришли и вовсе не собирался безропотно становиться к стенке, прикидывая, что можно предпринять. «Ну что, Тео, ты ничего не чувствуешь?» – спросил меня Хозяин. Я ответил ему совершенно спокойно и правдиво, что ничего не чувствую. Хозяин просто не знал, что к близости смерти можно привыкнуть и действительно ничего не чувствовать. Он внимательно посмотрел мне в лицо, видимо ожидая увидеть на нём какой-то знак неизбежной смерти, но ничего не увидел. Переговорив с приятелем, он решил, что видимо мне не судьба погибнуть сегодня, а с судьбой спорить не следует. Они ушли. Склонность Хозяина к мистике спасла меня, но медлить было нельзя. В ближайшую ночь мы втроём исчезли из деревни.

10
До Одера мы добрались почти без приключений, но перебраться к своим оказалось проблемой. Весь берег был так плотно занят немецкими войсками, что проскочить незамеченными было невозможно. Целую неделю мы пробирались мимо часовых, ползали, то и дело натыкаясь то на артиллерийскую батарею, то на танковую или пехотную часть. Мы излазили довольно большой участок берега, изучили его, как содержимое собственных карманов, но так и не нашли возможности перебраться без большого риска. И тут судьба улыбнулась нам. Мы наткнулись на троих наших разведчиков, почти мальчишек, которые топали прямо на нас. Они только что переправились и на своё счастье встретили нас. Это были не супермены, которых показывают в кино, а месяц назад призванные в армию восемнадцатилетние пацаны, которым вручили рацию и послали немцам в тыл в числе ещё десятка таких же разведгрупп, в расчёте на то, что хоть кто-то из них выживет и добудет информацию. Если бы не встреча с нами, они погибли бы в первый же день.
Информацией мы с ними поделились с удовольствием, нам её девать было некуда, потому что немецкий берег мы уже изучили как свои пять пальцев, оставалось только нанести на карту. Разведчики связались по рации со своим командованием, доложили о нас. То-ли наша информация подтвердилась другими источниками, то-ли у командования просто не было выбора и времени, но нам поверили. Радист передал координаты всех целей, что мы указали, после чего мы устроили себе убежище, выкопав нору в склоне оврага. Когда заработала наша артиллерия, земля затряслась и с потолка нашей норы посыпались камешки, но на такой глубине мы себя чувствовали вполне безопасно. На немецких же позициях, думаю, был настоящий ад. На этом участке наши прорвались без больших проблем, и наша заслуга в этом, похоже, была немалой.
Вечером, когда наши были уже на этом берегу, нас вызвали к командиру дивизии.
Он благодарил нас, поил водкой, кормил консервами, и мы чувствовали, что действительно оказали немалую услугу. Уже прощаясь он спросил, нет ли случайно среди нас водителей. Я ответил, что есть, и достал своё удостоверение, которое хранил все годы плена как зеницу ока. Это был ещё один подарок комдиву, так как шоферов в дивизии катастрофически не хватало. Он тут же приказал зачислить меня в автороту, пообещав , что с первым отделом сам всё уладит. Напарники мои, как и все освобождённые пленные, были направлены в лагерь для проверки, а я был зачислен в штат дивизии, и в документах моих нигде не значилось, что я был в плену. Это надолго осталось моей тайной.
Так я снова оказался в Красной армии. Это была уже не та армия, в которой я служил в начале войны, что-то в ней изменилось, и это касалось не только формы и техники. Если раньше голодному бойцу и в голову не пришло бы грабить мирных жителей, то сейчас вычищали немецкие припасы подчистую, и командиры смотрели на это сквозь пальцы. Всё, что немецкие крестьяне пожмотничали отдать своим голодным солдатам, попадало в наши руки. Дисциплина была, но это была какая-то другая дисциплина, более сознательная. Дискуссий о том, надо ли воевать и насколько культурный народ немцы не было и в помине, но во всём чувствовалась ненависть к врагу и наступательный порыв. На каждом шагу я видел новую технику и испытывал гордость за свою страну. На ближайшей переправе я впервые увидел дизельный копёр и залюбовался, как быстро он вгоняет в дно сваи. Новые танки, новые самолёты – было чем любоваться и гордиться.
Через несколько дней мы проезжали ту деревню, в которой я провёл целый год среди немецкого народа, прекрасного, как я убедился народа. Деревня была безлюдна. Из всех жителей я встретил только одного старика, который был в полуневменяемом состоянии. От него я узнал, что жители деревни не хотели уходить до последнего, а потом укрылись в ближайшем леске вместе со своим обозом. Там же оказались и остатки какой-то немецкой части. Во время нашего наступления танки лавиной прошли через этот лесок, не оставляя ничего живого. Откуда было знать мирным жителям, что наши танкисты избегали дорог, которые были, как правило, заминированы, а предпочитали для движения мелколесье, которое танку не преграда.

11
Мы колесили между линией фронта и ближайшим тылом, подвозя всё, что нужно для войны. Но я не чувствовал себя на войне, скорее это была обычная работа. В воздухе господствовала наша авиация, и бомбёжек практически не было. Если и появлялись в небе немецкие бомбардировщики, то, как правило, дело кончалось воздушным боем и сбитыми немецкими самолётами. Даже штурмовики ИЛ-2 охотились на немецких бомбовозов. Вывалится откуда-то из-за облака, выпустит по строю немецких самолётов все свои эрэсы, и обязательно кого-нибудь собьёт. А сам тут же в пике для набора скорости, и над самой землёй выравнивается и уходит. Мне всё казалось, что он сбит и падает, но в последний момент он выходил из пике, и я ни разу не видел, чтобы немцам удалось сбить его во время этого манёвра.
Артобстрелов тоже практически не было. Но потери всё-таки были, в основном из-за мин и просто по неосторожности. Однажды наша колонна остановилась в лесу для перекура. Мы собрались у одной из машин. За разговором мы заметили, что по лесной просеке к нам едет на велосипеде какой-то старик. То, что у него на шее висели два «шмайсера», нас ничуть не встревожило. Ведь нас было много и все вооружены. А старик шагов за двадцать соскочил с велосипеда, бухнулся в какую-то ямку и влепил в нашу толпу очередь из автомата. Секунду назад мы благодушно наблюдали за ним, гадая, зачем он к нам едет, а теперь до нас дошло. Попрятались, кто в кювет, кто за колёса, на дороге раненые кричат, машина загорелась, а старик всё поливает нас из своих автоматов, носа высунуть не даёт, только магазины меняет, которых у него целый мешок оказался. К счастью, на последней машине при зенитном пулемёте оказался дисциплинированный парень, который не пошёл курить вместе со всеми. Он и снял этого старика, а мы спешно занялись ликвидацией последствий этого «боя».
В свободное время я любил копаться в трофейной технике, изучал особенности, ремонтировал, и вскоре зарекомендовал себя как специалист по трофейным машинам. За что чуть было не поплатился. Вызвал меня раз командир и попросил, не в службу, а в дружбу, отремонтировать трофейную машину соседям. А соседом нашим в то время был «СМЕРШ» – смерть шпионам – контрразведка. Поскольку слава о них шла нехорошая, я ещё на подходе к ним спрятал инструменты в кустах, чтобы взять их потом, когда доложу, кто я такой и зачем пришёл. А тут как раз их старшина идёт, я и спросил у него, где тут их начальство. Пойдём – говорит, провожу. Завёл меня в дом, в комнату, и приказал ждать. Осмотрелся я, вижу, кроме меня там ещё человек семь, на нарах сидят и лежат. Жду. Через пару часов подошёл к двери, а там часовой, слушать меня не хочет и не выпускает. Так я целые сутки и ждал. Соседи мои помалкивают, никто ни с кем не разговаривает, каждый видом своим показывает, что он тут совершенно случайно оказался, в компании всякой подозрительной сволочи. Однако, за это время состав моих соседей уже два раза обновился, а меня всё не вызывают.
Когда терпение моё лопнуло, подошёл я к двери и начал бушевать, стучать и кричать. Часовой грозился пристрелить, но всё же вызвал начальника караула, и тот, после моих объяснений, отвёл меня к их майору. Майор в это время как раз закусывал. Солидный такой мужик, морда красная, здоровая, как циркулем нарисованная. Уминает кусок за куском и смотрит на меня поросячьими глазками, всем своим видом показывая, что не верит ни одному моему слову. Видно, это у него профессиональное. Но всё же сверился со списками, посмотрел мои документы и захохотал. «Знаю» – говорит – «этого старшину, шутник он у нас. Ну ладно, иди, ремонтируй машину, там во дворе тебе покажут».
Инструментов моих на месте уже не оказалось, спёрли. Может, тот старшина-шутник и спёр. Но проявил я техническую смётку и машину всё-таки отремонтировал, сдал работу лейтенанту, тот доложил майору, а потом предложил немного подождать, когда майор освободится, он отблагодарит меня. Гостеприимством их я уже был сыт по горло, и ждать ещё их благодарности у меня не было никакого желания, предпочёл убраться поскорее, пока там ещё какой-нибудь шутник не объявился.
Война заканчивалась, и награды сыпались на нас, как из рога изобилия. Командир регулярно приносил из штаба медали и говорил: «Ну вот, нам ещё отсыпали, делите, ребята». Кто-нибудь предлагал: «Поварей давно не награждали, давайте им отдадим». Вот так всё демократично и распределялось. Я вспоминал начало войны, вспоминал, как занимали свои позиции истребители танков впереди общей линии обороны, почти наверняка обречённые на смерть, как воевали без еды и со считанными патронами, как оставались на верную смерть прикрывать отход других. Ни о каких наградах тогда не было и речи, хотя награждать было за что. Награды конца войны, как правило, легковесные награды.
Война кончалась, это было очевидно всем, и тем обиднее было видеть, сколько гибло людей. На Эльбе мы расположились на высоком месте, не спускаясь в пойму. Выше по течению были шлюзы, по которым постоянно долбила артиллерия, то наша, то немецкая. Было ясно, что вот-вот шлюзы будут разрушены и вода зальёт пойму. Начальство мудро решило отвести из поймы обстрелянные полки, а на их место отправили новобранцев, как менее ценный материал. Похоже, то же самое сделали и немцы со своей стороны.
И вот, ранним утром, когда вся пойма была в густом тумане, шлюзы прорвало. Мы слышали, как там, в сплошном тумане, тонули эти мальчишки, не видя даже, куда можно было-бы плыть. Среди общего шума выделялся крик: «Мама! Мама!». То же самое творилось и на немецком берегу, они тоже звали маму.
Когда солнце встало и туман рассеялся, мы увидели, что человек пятьсот немцев стояли посреди воды на затопленной дамбе, кто по колено, кто по пояс. И тут же на нашем берегу нашлись стрелки по этой цели. Командиры, размахивая пистолетами, орали, что это пленные, что нельзя стрелять. Но всё равно, то тут, то там раздавались очереди. А тут ещё кукурузник наш появился и тоже повоевать захотел, прошёлся по ним из пулемёта. Примерно половина их уцелела. В России эти мальчишки наверняка побывать не успели, но за долги старших братьев расплатиться им пришлось.

12
Война окончилась, отгремел наш победный салют из всего стреляющего, что подвернулось под руку, но фактически мало что изменилось. По-прежнему дороги были забиты войсками, возвращающимися беженцами, освобождёнными пленными, по-прежнему то тут то там вспыхивали бои с немецкими частями, уходившими на запад.
Наша часть стояла на берегу небольшой речки. Дисциплина упала, мы мучились от безделья, но было ясно, что домой попадём ещё не скоро. От нечего делать развлекались с трофейным оружием, которого было горы. Устраивали соревнования по стрельбе из всего, что может стрелять. У меня была итальянская винтовка малого калибра, которая стреляла длинными, как гвоздь, пулями, очень удобная. С ней я часто побеждал даже тех, кто стрелял из винтовок с оптическим прицелом.
Ради развлечения разбирали артиллерийские заряды, вынимали порох, который был там упакован в виде колбасок в шёлковой оболочке, и устраивали фейерверки. Или использовали этот порох для глупых шуток.
Километрах в пяти от нас ниже по речке был лагерь наших женщин, которых немцы угнали в Германию. Теперь они, как и мы, ждали отправки домой. Там я и познакомился с Машей, которая стала потом моей женой. Кто мог знать, что её эксцентричность через семь лет обернётся шизофренией…
На свидания я ходил почти каждый день, и тропинку вдоль берега речки знал как свои пять пальцев. В одном месте, у самой воды, поперёк тропинки лежал труп старого фольксштурмовца, уже высохший и мумифицировавшийся. В то время это было обычным делом, и мы обходили его, как обходили упавшее поперёк дороги дерево, не обращая особого внимания. Однажды я возвращался со свидания поздно вечером, в темноте, и мне вдруг показалось, что старик сидит на тропинке, да ещё и раскачивается из стороны в сторону. Я поморгал глазами, всмотрелся – нет ничего. Пару шагов прошёл – нет, всё-таки сидит!
А надо сказать, что во мне с детства засел страх перед мертвецами. Не теми, которые на войне, которых как колоду воспринимаешь, а обычными, так сказать, штатскими мертвецами. И вот теперь ожил во мне этот страх. Кто знает, что он там делает, этот старик, пойду-ка я лучше в обход.
И я полез через кусты и колючки на высокий берег и наткнулся прямо на часового. Он, как и положено, крикнул «Стой, кто идёт!» и не дожидаясь ответа сыпанул по мне очередью из автомата. Не разбирая дороги я бросился бежать и метров через сто наткнулся на второго часового, который тоже обстрелял меня. Я изменил направление, продолжая ломиться через колючие кусты и вскоре попал под огонь третьего часового. С трудом выбрался я на берег, на тропинку и увидел, что стою шагах в пяти от старого фольксштурмовца, который лежит себе спокойно и не думает шевелиться. Ах ты, старый паразит! Меня чуть не убили, я весь ободрался, одежду порвал, не отдышусь никак, а он лежит себе, и в ус не дует, как будто не он только что сидел и раскачивался! Я подошёл и дал ему пинка, так, что труп откатился с тропинки.
С тех пор я ещё не раз прошёл мимо него и днём и ночью, но ни разу больше мне ничего не мерещилось, да и в дальнейшем страх перед мертвецами поубавился, стоило только тот случай вспомнить.