Выслушано мной и отцом, записано отцом, переприсано с бумаги мной. МНОГО текста.
1.
Фёдор Иванович Щербинин, мой дядя, брат моей матери, жил в ХХ веке, немного не захватив начала и немного не дотянув до конца. Все неполные 83 года его жизни уместились в этот век с 1914 по 1996 годы. Большинство людей живут не только не удивляясь жизни, но даже и не задумываясь о ней . Дядя Федя принадлежал к меньшинству. Он задумывался, удивлялся и помнил. В конце 60-х мы были с ним в аэропорту Домодедово. Пора было уезжать, но он медлил, любуясь взлетавшими самолетами. “Ты не понимаешь” - говорил он мне - “Ведь это фантастика - за какие-то пол века…”
Он любил поговорить, и события недавней истории приобретали в его изложении живые, порой неожиданные черты. После его смерти я попробовал записать эти его воспоминания в виде жизнеописания, но ничего не получилось - всё было слишком разрозненно, как в куче мусора. Цельной картины не получалось. И всё же, когда век стремительно катится к концу мне хочется зафиксировать эти картинки, пока не забылись совсем.
Дядя Федя жил вместе со своим сыном Костей в селе Остафьево, откуда за 2-3 часа можно было добраться до Москвы, но мы у себя в Астрахани округленно считали что он живет в Москве. В летние каникулы после седьмого класса я впервые приехал в гости к дяде Феде и впервые увидел его жилище- комнату в коммуналке размером 5х6 метров. Раньше, до революции, это была конюшня в имении Вяземского, поэтому, вероятно высота потолков была три метра с половиной. Главной особенностью этого маленького мирка, подвластного дяде Феде, была система самодельных шкафов, своего рода стенка, на которой в виде антресоли располагалось спальное место. У входа первым располагался обеденный шкаф. Распахнув его массивные дверки, я оказывался на мини-кухне. В шкафу можно было сидеть вдвоем, выдвинув из под стола табуретки. На дверках в специальных держалках располагались ложки, вилки, ножи и всякая кухонная мелочевка- всё строго на своём месте
и всё под рукой. Над столом на полке – одинаковые прямоугольные жестянки с крупами, сахаром, солью и приправами. Снизу к полке крепились направляющие желобки, куда задвигались миски. Ещё ниже - хлебница. Всё пространство шкафа было организованно так, что, протянув руку, можно было вынуть из пазов, снять с крючка или полки любую кухонную принадлежность. А закончив еду и вымыв посуду, следовало разместить всё строго по своим местам (на другие оно и не входило). Шкафы для одежды и постельного белья не представляли для меня ничего интересного, но вот рабочий шкаф дяди Феди - об этом стоит рассказать отдельно.
Вечером, закончив заботы о гостях, (я приехал вместе со старшей сестрой) дядя Федя открыл средний шкаф, включил в нем лампу, такую же как в обеденном шкафу, достающую до любой точки рабочей поверхности, и погрузился в свой мир. А я стоял у него за спиной, раскрыв рот, и рассматривал внешнее выражение этого мира. Внутри шкафа, не считая небольшой площади стола, не было ни одного квадратного сантиметра свободной площади. Много позже, когда я увидел кабину самолета, где вся поверхность покрыта приборами и тумблерами, я сразу же вспомнил рабочий шкаф дяди Феди. Внутренняя поверхность стенок и дверок шкафа была полностью занята всевозможными инструментами и измерительными приборами. На столе продуманно располагались тиски, точило (самодельное, с мотором от стиральной машины), приспособление для намотки проволоки на катушки и.т.д. и т.п. На полочках и под ними коробки с радиодеталями, части радиоприемников, какие-то механизмы…Дядя Федя оглянулся и, заметив мой интерес, стал показывать мне свои богатства. В основном это были радиодетали, части приёмников, добытые им на свалке, ящички с шестернями, подшипниками, крепежом, детали каких -то механизмов (кассовых аппаратов, арифмометров и т.п.) - в идеальном порядке, всё под рукой. Выше, на полке - журналы “Радио”и толстые справочники по радиотехнике.
Сидя в этом шкафу, Федор Иванович каждый вечер ковырялся в радиоприемниках, телевизорах, часах, ремонтируя эту технику для соседей или реанимируя добытое на свалке. Восстановить тридцатилетнюю швейную машину или старинные часы для него было почти тоже, что для врача спасти - человека. Потом он с удовольствием говорил: ”Ведь это надежный механизм, сейчас так не делают, а кто-то эту машинку постным маслом смазал, вот её и заклинило. А теперь смотри, как мягко шьёт”!
Или о часах: ”Им же лет 150, там вместо пружин витые бычьи сухожилия были натянуты, сгнили, конечно, кое-что ещё заменил, зато смотри, как точно ходят - они ведь на века создавались, не то что сейчас, там даже механизм регулирования предусмотрен, на случай постепенного износа деталей!”.
Среди прочего имущества мое внимание привлекла жестянка с мелкими деталями, в которой среди прочего лежало пол - десятка автоматных патронов и с десяток медалей. Медали без всякого почтения валялись в мелком хламе, а не висели на парадном пиджаке, поэтому я спросил, чьи они. ”Мои”- ответил дядя Федя, и, заметив моё недоумение, добавил: “Это медали конца войны, их тогда всем давали. А патроны - это последние патроны войны. Когда мы узнали, что война кончилась, все выскочили на улицу и стали стрелять в воздух, орали все от радости. Ну, вот и я разрядил диск, а последние оставил на память. Медали в конце войны очень демократично распределяли. Выделят сколько - то на подразделение, командир принесёт и говорит: решайте сами, ребята, кто достоин. Кто-то крикнет, что поваров ещё не награждали, ну, значит, в этот раз поварам дадут, чтоб никому ни обидно было. А вот в начале войны медалей нам не давали, хотя поводов и достаточно было. Какие там медали, от 48 отдельного батальона и следов то никаких не осталось, как будто и не было его. Пытался я через военкомат узнать - говорят всё утрачено”
На этом наш разговор в тот вечер закончился, и я полез на свое спальное место над шкафами. Проснулся я, когда дядя Федя ушёл на работу. Первой мыслью было - поподробнее ознакомится с содержимым рабочего шкафа. С разочарованием я наткнулся на большой висячий замок. Впрочем, замок этот был повешен не специально для меня, он оберегал содержимое шкафа от Кости и его “друзей”. Костя, единственный сын дяди Феди, не был для него источником радости. Это был туповатый, ленивый, замкнутый парень старше меня на четыре года. Он не интересовался абсолютно ничем, терпеливо сносил насмешки сверстников и был ”себе на уме”. Родственники и соседи говорили, что он с придурью, но армия его исправит. Прогноз, однако, не оправдался. Из армии Костя был комиссован через два месяца после призыва с диагнозом “шизофрения”. Это был уже совсем другой человек- болезнь разрушила в нём и то немногое, что ещё делало его личностью. Для дяди Феди это был страшный удар. Но это произошло позднее, а это лето ещё не было ничем омрачено.
В то лето дядя Федя показывал мне свои владения: маленький садик под окнами его комнаты, сарай с верстаком и инструментами и, в ряду прочего, имение князей Вяземских, представленное особняком с парком, прудами и памятниками. Теперь это был дом отдыха министерства обороны, но вахтер- свой человек- пропускал нас в парк. Скоро я обнаружил, что с задней стороны парка вообще не было забора и туда можно было ходить свободно.
Дядя Федя показал мне окна комнаты, где Карамзин писал ”Историю государства Российского”. Его интерес к истории и литературе, его начитанность делали его белой вороной в его среде (он всю жизнь был шофёром), но тогда я об этом не задумывался. Мы бродили по аллеям среди клёнов и голубых елей, осматривая памятники: Пушкин, Вяземский, Жуковский. На лице Жуковского (на барельефе) видны были маленькие вмятинки, как оспинки. Я получил разъяснение, что во время войны здесь был дом отдыха лётчиков, и они развлекались стрельбой из пистолетов. Досталось и
Жуковскому. Так, по крайней мере, говорили старожилы. Я спросил дядю Федю: “Разве немцы дошли сюда?” “ Нет”-ответил он - “С чего ты взял ? Это были наши лётчики”. Эта информация меня неприятно удивила. Я с трудом мог представить наших лётчиков, расстреливающих Жуковского. В дальнейшем я получил от него немало информации, которой не было в учебниках или других книгах или она шла в разрез с их текстами.
Антресоль рабочего шкафа дяди Феди была занята книгами. Это была довольно большая
библиотека, учитывая размер антресоли. Половину её составляли книги о войне. Он покупал их постоянно и по прочтении складывал в книжный шкаф с обычным комментарием:”Враньё”. Изредка говорил ”Похоже на правду” и убирал книгу на антресоль рабочего шкафа.
В армию его призвали в 1939 году в возрасте 25 лет, и то только потому, что была острая нужда в водителях, а он, в то время как раз работал таксистом в Харькове. Так сын “социально-чуждого элемента” оказался в Красной армии, откуда был демобилизован только в 1946 году. Об этом периоде своей жизни он рассказывал часто, особенно под конец жизни. Я попытался собрать и состыковать эти истории, случаи, замечания и изложить от его лица. Получилось вот что.

2.
Мы, призывники, думали что попадем на финскую войну, но оказались в мирной Эстонии. Произошло это вот так. Однажды нас всех построили на плацу и приказали раздеться, сложить на землю документы, деньги и всё что было при себе. После этого наш строй развернули и перевели на другой конец плаца, где нам выдали новую форму и документы и объявили, что карантин закончился, и мы направляемся на новое место службы. Умные люди спрятали деньги под мышку, и, как оказалось, не прогадали. В Эстонии советские деньги очень даже ценились. Ну а такие законопослушные, как я - остались без денег и в дальнейшем довольствовались одним солдатским жалованием, в кронах. Денег было жаль, но урок пошёл впрок. К тому же я вскоре оказался в более выгодном, чем другие положении и вскоре компенсировал эту потерю.
Местом моей новой службы оказался 48 отдельный стрелковый батальон, расквартированный в Палдиске. Это была база русского флота ещё со времён Петра. Морской берег там высокий, в несколько десятков метров. И вот в этом известняковом берегу был ещё в те времена вырезан квадрат размером”версту на версту”, как сказано, было в одном старинном путеводителе, который я приобрел в Таллинне. В этом квадрате, отделённом от берега широким каналом, были выдолблены пещеры, где укрывались петровские галеры и корабли со снятыми мачтами. А в наши дни это была база подводных лодок. В этих, гротах им не страшна была ни какая, бомбежка, а выплывать они могли с другого конца этого источенного изнутри каналами и ходами острова, так что засада им не грозила. Ну а наш батальон прикрывал с суши это удивительное сооружение.
Вскоре меня назначили водителем командирской машины - старенькой “эмки”.С этого момента я получил возможность регулярно бывать в городе, как с комбатом, так и без него по его поручениям. А такой возможности и у офицеров не было, чем я и пользовался в корыстных целях. Офицеры на пару минут забывали о разнице в званиях и по-дружески говорили: ”Федя, у нас тут юбилей намечается, купи нам водки”. На это я, принимая неформальный тон общения, отвечал: ”Ладно, только для вас. Но одна из четырех моя, за риск” Это условие устраивало обе договаривающиеся стороны.
Преимущество у меня, было конечно колоссальное. Все сидели за забором, а я раскатывал по Эстонии, наблюдая эту вчерашнюю заграницу, наблюдая её нравы и обычаи. Не обходилось и без курьезов. Однажды едем мы с комбатом через поле, вокруг - ни души, а на обочине 40-литровый бидон стоит. Тормознули, заглянули внутрь - там молоко. Как он тут оказался? Наверно вывалился из грузовика. Ну, положили мы его в машину - потом выясним, чей. А пока поставили в штабе под лестницей. Ну а потом выяснилось, что местные крестьяне ставят бидоны у дороги, откуда их потом грузовик на молокозавод забирает. Эти бидоны мы потом на дорогах часто видели - где один, где два-
три. Через неделю комбат, оторвавшись от суеты по обустройству батальона, говорит мне: “послушай Федя, а ведь бидон – то с молоком мы с тобой украли”. ”Да ”- говорю - “ похоже что украли. Ну и что нам теперь с ним делать? ”
-Помнишь, где мы его “нашли”?
-Помню.
-Ну и отвези его туда.
Туда я его и отвёз. Представляю недоумение хозяев от этих превращений. Вообще, особо тёплых чувств аборигены к нам не проявляли. Как водитель, я это частенько ощущал. Везу, как - то моего комбата по городу, он спешит, как всегда. Ну и рискнул я проскочить по улочке с односторонним движением в другую сторону. Утро раннее, движения вроде - бы нет. А улочка узенькая, не разъехаться, и в гору ведёт. Смотрю – навстречу автобус. Пришлось мне пятиться задом до конца улицы. А эстонец отпустит меня метров на десять, а потом трогается и летит прямо на нас, а в последний момент – по тормозам. Останавливается впритык и смеётся. Тормоза у него были пневматические, для нас в то время – диковинка. Комбат злится, говорит: «Сделай ему так же». А как сделаешь, если у меня тормоза ручные, надо рукоятку на себя сантиметров тридцать тянуть. Даже при
хорошей регулировке тормозной путь у такой машины гораздо длиннее, да и не рассчитаешь его так точно. Пробовал объяснить это комбату, а он мне: «Ты что, хочешь сказать, что наша техника хуже?» Такого я сказать, конечно, не хотел, пришлось сказать, что водитель хуже. Вот так до конца улицы и пятились, доставляя эстонцу удовольствие.
Вообще они любили пугать нас на дорогах. Едет вроде - бы прямо в лоб, а в последний момент – резко в сторону. Шутка у них такая. И вот однажды комбат обратил внимание, что аборигены начинают свою шутку, а потом как-то слишком поспешно в сторону шарахаются, уворачиваются от нас, чуть ли в кювет не слетают. «Странно» – говорит – «Что это они от нас шарахаются?» «Да вот» – Говорю – «Приспособление у меня тут небольшое». А ездили мы в то время на полуторке, потому что эмка совсем захирела. И в кузов, по диагонали, я прикрепил водопроводную трубу, так, чтобы конец её слева торчал на метр. Как только встречный шутник видел, что ему в лоб труба летит – тут же в сторону отваливал. Пришлось показать это изобретение комбату. Но он не оценил и приказал тут же убрать.
Надо сказать, что у наших часовых бывали трения с эстонцами и посерьезнее. Случалось, – вешали они наших часовых. И известно было, что девиц красивых они используют, чтобы внимание отвлечь. На разводе каждый вечер инструктировали караульных, но всё равно время от времени находили повешенного часового. Оно и понятно – как будешь стрелять в симпатичную девчонку, которая то- ли заблудилась, то- ли ищет кого-то. А когда близко подошла да в винтовку вцепилась, тут уже поздно, секундное дело – остальным подбежать… Потому из части никого и не выпускали, только мы, водители, и могли видеть эту Эстонию.