Читать я всегда любил, а там, в Эстонии, можно было купить у букиниста на лотке или в магазине то, чего в Союзе не издавали. Не крамолу какую-то, а просто не советскую литературу. Ну, например, книги Екатерины Второй я там впервые увидел и прочёл – как ни странно, романы из крестьянской жизни. Комбат помогал мне ориентироваться в этом книжном море, советовал. Отношения у меня с ним очень хорошие сложились, он ко мне почти как к сыну относился. Было ему лет 45, при царе ещё прапорщиком был, человек интеллигентный, умный, образованный. Многим я ему обязан. А вот как звали его – не помню, я ведь к нему не по имени-отчеству обращался, а «товарищ командир». Нет, не
помню имени. А вот жену его звали, кажется, Галина. Из-за неё я на гауптвахту попал на трое суток. Вот как это случилось.
Часть наша недалеко от моря стояла, морской, сырой воздух стелился до вторых этажей. Зимой эта тёплая морская сырость не давала морозу опускаться. Но стоило отъехать от части и подняться чуть выше, как мороз вступал в свои права и прихватывал тяги тормозов – смазка густела, вода замерзала, и, если не помнить об этом, можно было влипнуть в неприятную ситуацию. И вот ранней весной командировой жене пришло время рожать. Делать это полагалось, как и всем женам комсостава, в нашем госпитале в Таллинне.
Комбат как всегда был весь в делах, и супругу свою поручил мне, объяснив, где находится
госпиталь. Едем мы с ней по обледенелой дороге и видим, как впереди идущая машина пошла юзом и встала поперёк дороги, к счастью, далеко от нас. Командирову супругу это заинтересовало, как это получилось? Ну и я, как специалист, объясняю ей, что если на скользкой дороге резко тормознуть… Ну и показал. Но немножко не получилось. Тяги примёрзли, и чуть-чуть тормознуть не вышло. А потянул сильнее – и нас понесло юзом, да так, что машина раза три вокруг своей оси развернулась, чудом кювета избежали. И тут моя пассажирка начала рожать. Где уж тут искать госпиталь, сдал её на окраине в первую попавшуюся эстонскую больницу.
Когда вернулся, комбат спросил, всё ли в порядке, как доехали. Нормально – говорю – всё в порядке. Ну а когда выяснилось, что ненормально, отправил он меня на гауптвахту на трое суток. Плохое место. Я себе сказал, что больше постараюсь туда не попадать. Но не получилось. Такие уж издержки моей должности были, несмотря на все плюсы.
Повёз я как-то комбата вместе с начальником штаба в Таллинн, и они меня отпустили на весь день. Вечером у штаба я должен был их ждать. Ну я и ждал их, как было приказано. Только перед этим я встретил земляка и мы отметили встречу. Не то чтобы я был очень пьян, но всё-таки за рулём… И вот пришли мои командиры, закончив в штабе свои дела, и говорят, что неплохо бы поужинать перед отъездом. И очень демократично берут меня с собой в кафе. Сели мы за столик, официантка принесла меню. Командиры мои, за день оголодав, увлеклись едой, а я решил привести себя в порядок, взбодриться. Есть я ничего не хотел, а нашёл в меню слово «кофе», ткнул в него и показал официантке шесть пальцев. У неё глаза округлились, но принесла она без слов шесть чашек этого кофе. Командиры на моё чудачество внимания не обратили, только официантка с любопытством посматривала.
Я выпил первую чашку и понял, что крупно ошибся. Кофе оказался пополам с коньяком
и только усугублял моё состояние. Немного поразмышляв, я решил покориться судьбе и допил остальные пять чашек. Из-за стола я встал нормально, но когда мы шли по коридору к выходу, пол подо мной стал крениться и я опёрся о стену, напряжённо соображая, не в плавучий ли ресторан мы забрели и не тонет ли он сейчас. Комбат испугался за меня, видно, подумал, что отравили. Он поддержал меня под руку и встревожено спросил: "Что с тобой, Федя?" В ответ я пробормотал: "Товарищ командир, что-то не пойму я, мы на корабле, что ли?" Тут он почувствовал запах спиртного и ответил: "На корабле, Федя, на корабле. По крайней мере ты точно на корабле".
Под руки вывели меня мои начальники из ресторана и усадили в машину, предварительно отобрав ключ зажигания. Приказали мне спать, а сами ушли гулять по ночному Таллинну. Ночью они разбудили меня, заставили пройтись, и решив, что я всё ещё "на корабле", снова приказали спать. Только под утро уехали мы из Таллинна. В тот же день я, разумеется, прибыл на гауптвахту, на трое суток.
Эти трое суток мне пришлось таскать цепи, в буквальном смысле слова. Для нашей базы как раз привезли якорные цепи, и так как ни одна машина не могла увезти эту тяжесть, таскать их пришлось вручную. Наша штрафная команда, вооружившись крючьями, распределялась по длине цепи и тащила её по земле со станции к складу. Цепь была в густой смазке, и хуже всех приходилось тем, кто упёршись колом в землю стоял на углу, не давая цепи повреждать фундаменты домов. Смазка летела на него и покрывала с ног до головы. Вечером нас вели к морю и, дав специальное мыло, заставляли начисто отстирывать наши робы.
В конце третьих суток, когда мы возвращались с морского купания, я уже мысленно прощался с гауптвахтой. Всё было хорошо, только очень хотелось курить. И тут я под ногами заметил окурок, даже не окурок, а почти целую сигарету, ну как не поднять? Сержант, который вёл нас, приказал выбросить окурок, потому, что курить на гауптвахте не полагалось. Я упрекнул его в излишней жестокости, добавив: "Что же ты как фашист себя ведёшь?"
- Кто фашист? Я фашист?
- Не фашист, а как фашист...
- Ну я покажу тебе фашиста!
И показал. Ещё трое суток мне добавили за оскорбление начальства. Цепи к тому времени
кончились, но радоваться было рано. Следующим нашим подвигом была очистка выгребных ям по всему гарнизону. Технология этого дела была простая: "надстройка" деревянного туалета сдвигалась в сторону, а в "базис" мы углублялись ковшами на длинных ручках и переливали содержимое в ассенизационную бочку. Занятие не самое интересное, но не бесконечное, и к концу моего нового срока оно подошло к концу. Самым последним был туалет гауптвахты, и тут возникла заминка. В выгребной яме оказался, неведомо как, большой обрубок дерева, толстый, корявый ствол с сучьями,
который мешал нам завершить наше дело. О препятствии доложили начальнику гауптвахты, и он лично пришёл посмотреть. В двух словах объяснив нам, что для солдата Красной Армии безвыходных ситуаций не бывает, он приказал принести водолазный костюм без шлема.
Перст судьбы упёрся в меня, что неудивительно, ибо судьбу представлял тот самый сержант- "фашист". Я облачился в скафандр, и меня на верёвках спустили в яму. Я кае-как обвязал корягу и дал сигнал, чтобы поднимали. Сам начальник гауптвахты пришёл посмотреть, как реализуется его замысел, и не побрезговал наклониться над краем ямы. Лучше бы он этого не делал. Коряга была обвязана кое-как, потому, что без удовольствия я эту работу делал, и на самом верху петля стала сползать. Я ещё успел отскочить и отвернуться и устоял в поднявшейся волне, но за шиворот получил изрядную дозу. А начальнику гауптвахты весь фасад обрызгало. Ему это очень не понравилось:
- Ты специально это подстроил, вредитель!
- Ну как же, специально, попробуйте сами себе специально дерьма за шиворот налить.
- Всё равно виноват!
Ещё трое суток, всего лишь трое, за акт вредительства - это было очень гуманно. Когда я наконец вернулся в родную часть, комбат задумчиво посмотрел на меня и сказал: "А ты,
Федя, оказывается, способный парень. А я и не знал о твоих способностях. И, главное, нужен людям. Я звоню, спрашиваю, где там мой водитель, он мне нужен. А мне отвечают, что им ты тоже всё ещё нужен..." Скромно потупившись, я согласился:»Да, я нужен людям»
Наконец мы приобрели для штаба новую машину. Ну, не совсем новую, форд, малость помятый после аварии. Но внутри всё было в порядке, в этом я убедился. Отдали мы его на ремонт в местную мастерскую, и через неделю я наш форд не узнал: это было просто чудо, сверкающее никелем и чёрной глянцевой краской, абсолютно новенькая машина.
Подкатил я в нашем форде к штабу -все писаря и вестовые высыпали посмотреть. Доложил я комбату, а он как всегда спешит, поехали - говорит - скорее. Подхожу я к своему форду, и вижу на багажнике, прямо по чёрному глянцу, до металла, процарапано слово: "Вьюжанин". Фамилия это одного нашего вестового, и сам он тут же стоит, ноги расставил, руки на груди - как у Наполеона, и улыбается самодовольно, как после доброго дела. Командир торопит, доехали мы до проходной, и я всё-таки говорю: "Товарищ командир, посмотрите на багажник"
- Ну что там у тебя? Некогда мне.
- Вы всё-таки посмотрите.
Вышел он посмотрел, нахмурился и говорит: "Давай к штабу".
Подъехали мы - Вьюжанин всё в той же позе. Комбат подошёл к нему и говорит:
- Ну что мне с тобой делать?
- А чего?
- Ну что мне с тобой делать?
- А чего?
Искренне не понимает. Он вообще спокойный такой был, замедленный даже, сибиряк. Махнул комбат рукой, и мы уехали. Надпись ту я постарался закрасить, но её всё равно было видно. Многих ребят я позабыл имена и фамилии, комбата не помню как звали, а вот Вьюжанин навсегда мне в память врезался.
Приближалась война. Несколько дней наша дальнобойная артиллерия вела огонь по каким-то невидимым целям. Мы думали, что это учения. Только потом я узнал, что адмирал Кузнецов громил немецкий флот на подступах к нашим базам, не дожидаясь приказов. По ночам в небе постоянно шарили прожектора. Однажды я спросил комбата, что это там за кресты над морем светятся?
- Какие ещё кресты? Прожектора.
- Да нет, прожектора в стороне и ярче, а это какие-то кресты.
- Не выдумывай, нет там ничего.
Очень этот разговор комбату не понравился. Позже старые солдаты рассказывали мне, что перед большой войной знамение бывает в виде крестов, но видят их только те, кому суждено в живых остаться. Видно комбат знал об этой примете.

3.
Война для нас началась с бомбёжек. Немцев мы ещё не видели, но, выполняя приказ, отступали, уничтожая всё, что успели завезти в Эстонию или построить. Когда мы уже ушли из Палдиске, кто-то из начальства вспомнил, что на аэродроме остались пустые бочки, которые ещё могут зачем-либо пригодиться. И послали меня на полуторке за этими бочками. В гарнизоне и на аэродроме не было ни души. Погрузил я эти бочки в кузов, закрыл борт, и тут вижу, идут ко мне человек шесть эстонцев с
оружием, а впереди - Ооло с немецким автоматом. Ооло у нас в гарнизоне вольнонаёмным работал и мы с ним иногда беседовали, мнениями обменивались.
Подошли они ко мне, Ооло спросил, что я здесь делаю и подивился нелепости моего задания. Потом они перешли на эстонский, и, как я догадался, стали спорить, что им со мной делать. Языка я не знал, но и так было понятно, что всем хочется меня пристрелить, и только один Ооло против. Но он всё же переспорил их, видно, не последний он там у них человек был. Наконец они замолчали, и Ооло сказал:
"Машина твоя, плохая, нам не нужна, и бочки твои, пустые, нам не нужны, уезжай. И помни Ооло!" Помню, до сих пор помню.
Самое интересное, что сразу после войны, по какому-то свойству симметрии, случай этот со мной повторился почти один к одному. Я тогда оказался в Калининграде-Кенигсберге, жил в общежитии, работал шофёром. Для местной свинофермы я вёз мороженую картошку из Белоруссии, и на территории Литвы мотор забарахлил. Открыл я капот, стал разбираться, а когда поднял голову, вокруг меня стояли человек пять-шесть "лесных братьев". Спросили, кто я и что везу. Поговорили мы с их командиром и выяснили, что в начале войны служили в одном полку и даже общих знакомых вспомнили. Потом они стали решать, что со мной делать, и все настаивали на том, чтобы убить, и
только старший был против. Наконец он утихомирил своих и почти дословно повторил слова Ооло: "Ладно, машина твоя, плохая, нам не нужна, и картошка твоя гнилая нам не нужна. Уезжай и помни меня". Помню и этого, хотя имени он мне своего не назвал.
Никогда не забуду, как мне пришлось уничтожать склад военторга. Сапёрный офицер тормознул нас и попросил помочь. Он отрядил своего солдата, а комбат послал меня с канистрой бензина. И вот мы вошли в склад - огромное помещение с массивными дубовыми воротами. Мы шли вдоль высоких стеллажей, двое вчерашних деревенских парней, и поражались тому богатству, которое там было собрано и которое нам предстояло сжечь. Штабеля кожаных сапог, рулоны сукна и других тканей, разная одежда и обувь, посуда и парфюмерия, и чего там только не было! Всё это мы пощупали и понюхали, прежде чем облить бензином, Отойдя к двери, мы подожгли это добро и смотрели, как разгорается огонь. Внезапно стёкла в верхней части склада лопнули от жара, и образовавшаяся тяга
захлопнула за нашими спинами створки ворот.
Мы попытались открыть ворота, но они так сильно были прижаты давлением воздуха, что даже не шевелились. А огонь уже припекал и дышать становилось трудно. К счастью, у сапёра оказалась при себе толовая шашка с детонатором. Он приладил её внизу ворот, поджёг шнур, и мы отошли вдоль стены, насколько возможно. Взрывом выбило пару досок из створки, и мы выскочили из склада, когда одежда уже начинала дымиться. Командиры наши отчитали нас за задержку, но это не омрачило нашей радости от спасения.
Мы с комбатом мотались на форде вдоль наших отступающих колонн. Было жарко и пыльно, в суматохе и сутолоке трудно было быстро ехать. В одном месте мы спрямили и оказались рядом с эстонским хутором вдали от наших частей. В то время действовал приказ о реквизиции машин у местного населения для нужд армии. Эстонцы не выражали, конечно, большого желания обменять свои машины на наши расписки, и потому всячески хитрили. Одна из хитростей состояла в том, что машину снимали с колёс, царапали, поливали рассолом, и со стороны она выглядела развалюха развалюхой. Вот такая машина и стояла на хуторе рядом с сараем.
Комбат приказал остановиться и осмотреть эту машину. Я заглянул под капот и сразу понял, что это как раз тот случай, машина была новенькая. В это время из дома вышел эстонец, дородный такой, солидный мужчина, подошёл ко мне и, добродушно улыбаясь, спросил меня, что это я тут делаю. Мне было неловко, фактически я ведь грабить его пришёл. Отводя глаза, я забормотал насчёт приказа и продолжил осмотр. И тут я услышал щелочек затвора и увидел направленный на меня карабин. Видно, хозяин прятал его там же, в сарае, и теперь тихонько достал.
Мы, водители, кроме карабинов были вооружены ещё наганами. Когда нам выдали их, новенькие, в кожаных кобурах, мы часто тренировались, кто быстрее выхватит наган из кобуры. С мальчишеским азартом, на счёт "три" или по какому-либо знаку, мы выхватывали из кобуры наши наганы и достигли в этом деле большого совершенства. И вот теперь этот навык пригодился. Рука моя сама выхватила наган из кобуры и я в упор выстрелил в эстонца. Он выронил карабин и упал. Я стоял и растерянно смотрел на него.
Тут в доме заголосили женщины, выскочили какие-то парни. Подбежал мой комбат, поднял карабин эстонца и цыкнул мне, чтобы я шёл к машине. Мы сразу уехали. Комбат посмотрел на моё лицо и сказал: "Не переживать тебе, дураку, надо, а радоваться, что жив остался".