Ну что ж, извини, папаша, так сложилось, судьба…
Примерно через час катания на паровозе мы наконец оказались за границей станции. Машинист притормозил, мы поблагодарили его и спрыгнули с паровоза. Пора было искать место днёвки. После этого случая мы решили больше не держаться за железную дорогу, а идти по возможности придерживаясь восточного направления.
Стояло лето, ночи были короткие, и это замедляло наше продвижение. Зато на полях уже можно было кое-чем поживиться. Однажды рассвет застал нас на гороховом поле на самой окраине небольшого городка. Мы слишком увлеклись кормёжкой, и когда рассвело, искать укрытие было уже поздно. Мы замаскировались прямо в поле, натянув на себя гороховые плети. Оказалось, что метрах в двадцати от нашей лёжки проходит узкая, но довольно оживлённая дорога. Весь день мимо нас ехали машины, велосипедисты, шли пешеходы. Группа людей остановилась прямо напротив нас. Минут пятнадцать они обсуждали какой-то вопрос, а мы опасались, как бы им тоже не пришло в голову полакомиться горохом.
Беспокоились мы, однако, напрасно. Весь день мы пролежали в поле на небольшой возвышенности, наблюдая жизнь городка и вполголоса заинтересованно обсуждая, насколько велико у немцев уважение к чужой собственности. К вечеру мы убедились, что оно достаточно велико, так как даже дети, проходившие по дороге, не трогали горох на обочине. С наступлением темноты мы ещё немного попаслись и продолжили путь.
Сбор «урожая» отнимал довольно много времени, а, обходя деревни мы постоянно сбивались с курса. В конце концов, мы решили идти прямо через деревни. На входе в каждую деревню, метрах в ста, как правило, был секретный пост, где сидел вооружённый караульный из местных жителей. Но так как все мужчины призывного возраста были мобилизованы в армию, то на посту обычно сидел какой-нибудь старый дед, полуглухой и полуслепой.
Вычислив такой секретный пост, мы подкрадывались к этому «часовому», вежливо здоровались и забирали у него оружие, как правило – допотопный карабин с тремя-пятью патронами. Затем, выяснив, где находится следующий пост, мы предлагали старику тихо посидеть на месте минут пять, а потом идти за своим оружием, которое мы обещали положить на дорогу в ста метрах от его поста. Достигнув такой договорённости, мы расставались, довольные друг другом. Мы получали возможность пройти прямо через деревню, а старик получал в целости и сохранности своё оружие и помалкивал о ночном происшествии. По крайней мере никто из них не поднял тревогу и погони за нами не было.
Так мы всё лето продвигались на восток. Питались в основном дарами полей, разнообразя овощное меню крольчатиной. К концу лета мы были уже в восточной части Германии. Наше путешествие было в основном благополучным, и уверенность, что оно окончится успехом, всё возрастала. Но ничто хорошее не длится столько, сколько хотелось бы.
На окраине одной из деревень Алик послал меня добыть кролика, справедливо решив, что пора и мне приобщиться к этому ремеслу. Но, то ли я был плохим учеником, то ли просто судьба, задание это я провалил. Хуже того, дело кончилось погоней и я отбился от своих товарищей. Продолжать путь одному оказалось значительно труднее.
Стояла осень, ночи стали длиннее, и это было хорошо, но они стали гораздо холоднее, и это было плохо. На полях ещё было достаточно корма, но воровать в одиночку было сложнее. Трудности и сложности со временем всё возрастали.
В конце концов я оказался в окрестностях небольшого города, почти полностью разрушенного авиацией союзников. Это была зона бедствия, и прокормиться там было практически невозможно. Повсюду встречались группы местных жителей, покинувших руины города. Тут же бродили без всякой охраны и наши пленные из лагеря, который тоже попал под бомбовый удар. Хаос был столь велик, что местная администрация никак не могла упорядочить его, несмотря на немецкую дисциплину и исполнительность.
Здесь я шёл открыто, ни от кого не скрываясь, потому, что ничем не выделялся среди этих толп беженцев, таких же оборванных и голодных. Холод и голод всё больше давали себя знать. Слабость не давала идти быстро, приходилось часто отдыхать.
Однажды, проходя через деревню, я увидел, что дверь одного из домов открыта. Я подошёл и встал в дверях. Передо мной была небольшая, скромно обставленная комната со столом у дальней стены. У стола, спиной ко мне, стояла пожилая женщина и заворачивала в бумагу стопку бутербродов с ветчиной. Меня она не замечала. Я не отрывал взгляда от этих бутербродов. В разорённом войной краю это была большая ценность не только для меня, но и для любого местного жителя. Не рассчитывая ни на что, я на ломаном немецком языке попросил немного еды. Женщина обернулась, посмотрела на меня, и глаза её наполнились слезами. Ещё несколько секунд посмотрев на меня, она отделила от стопки бутербродов шесть штук – ровно половину – и протянула мне. Может я напомнил ей кого-то, может, просто мой вид был достаточно выразителен, но она спасла меня от голодной смерти. Пробормотав слова благодарности, я пошёл дальше. Эти бутерброды позволили мне
преодолеть ещё два десятка километров.
Я чувствовал, что моё путешествие близится к концу. Умру я от холода и голода, или меня поймают и забьют до смерти в лагере – мне было уже почти всё равно. Судьба, однако, предусмотрела для меня и другую возможность. Утром, на окраине одной из деревень, когда я сидел под кустом в каком-то пограничном состоянии между сном и явью, между жизнью и смертью, ко мне подошёл какой-то человек. Внимательно посмотрев мне в лицо, он приказал идти с ним. Я встал и поплёлся.
Так я впервые увидел своего Хозяина. Это был и хозяин всей деревни, он был главой местного отделения нацистской партии, как я потом узнал. И это был человек, который спас мне жизнь, причём, неоднократно. Приведя меня к себе домой и выслушав мою версию о том, что я пришёл из местного лагеря для военнопленных, разбомблённого американцами, он сказал: «Ладно, я тебе верю. Будешь жить у меня и работать в моём хозяйстве». Версия моя была шита белыми нитками и легко проверяема, но проверять он не стал. Так я стал батраком Хозяина и провёл в той деревне больше года.

9.
Это был уникальный период моей жизни. Я получил возможность наблюдать немцев не со стороны, не сквозь прорезь прицела, не как надсмотрщиков, а как товарищей по работе. Мужчин призывного возраста в деревне, конечно, не было. Все работы выполнялись стариками, женщинами, инвалидами и батраками из русских пленных и угнанных. Мы постоянно работали вместе, бок о бок, независимо от национальности. А где ещё лучше узнаешь человека, как не в совместной работе?
Язык я освоил довольно быстро. И с удивлением стал обнаруживать, как много у нас общего. Впрочем, крестьянин он везде крестьянин. Я участвовал в разговорах, мы обсуждали всё, вплоть до идеологии и положения на фронтах, и я ни разу не столкнулся с проявлением ненависти или просто неприязни. Иногда, с появлением нового человека в кампании, разговор вдруг обрывался или переходил на другую тему. С его уходом мне поясняли: «Наци», так, как у нас говорили: «Коммунист».
Как и у нас, здесь каждое хозяйство имело государственное задание по количеству и составу производимых продуктов, и за выполнением его следили строго. При постоянном невыполнении задания хозяину давали какую-то сумму денег, а землю изымали и продавали более умелому руководителю. Система конечно не колхозная, но и капиталистической свободой здесь и не пахло.
Работал я как всегда добросовестно, потому что работать «по колхозному» никогда не умел, а заниматься саботажем в тех условиях было просто глупо. Вскоре хозяин стал доверять мне любую работу, зная, что я всё сделаю как надо. Домочадцы его тоже относились ко мне хорошо. Во всей деревне у меня был только один недоброжелатель – служанка, вернее домоправительница хозяина – полька Крыся, которая использовала любую возможность, чтобы мне напакостить. Я так никогда и не узнал причины её ненависти. Все остальные жители деревни были, как правило, приветливы и доброжелательны со мной. Звали меня Теодор, или чаще – Тео.
Однажды хозяин послал меня в подвал перебирать картошку. Работал я там вместе с пятью-семью женщинами, которые судачили о своих делах. Разговор зашёл о войне, о пленных, и одна из женщин сказала: «И зачем только их в плен берут, когда самим жрать нечего? Убивать их надо на месте». Все её поддержали: «Правильно, всех пленных надо поубивать!» Я сделал наивно-огорчённое лицо и спросил: «Что, и меня надо убить?» Женщины на секунду замолкли, переглянулись, и вдруг загалдели все вместе: «Нет, нет Тео, тебя не надо, тебя мы никому не дадим убить!» Мне было смешно и в то же время грустно. Как легко люди распоряжаются жизнью каких-то абстрактных, невидимых людей, не
будучи сами ни злыми, ни жестокими.
Хозяин мой тоже не был злодеем, несмотря на своё членство в фашистской партии. Это был пожилой, добродушный, любящий порядок человек. Как-то он поручил мне ответственное задание – зарезать кабана, но я наотрез отказался. Тогда хозяин принёс из дома ружьё, вложил мне в руки и сказал: «Давай, это же просто, ведь ты же убивал людей?» – «Убивал, но это было в бою, а беззащитных я не умею» – и я вернул ему ружьё. Мы с ним долго препирались, наконец он решился, приставил ружьё кабану к боку и нажал на спуск. Грохнул выстрел и кабан без звука повалился с простреленным сердцем. Хозяин потрясённо посмотрел на него, потом на меня и спросил: « Вот так же и человек?» - «Да, так же и человек » - ответил я.
Жизнь в деревне в качестве батрака была вполне спокойной, но я считал её только остановкой в моём пути на восток. Я уже нашёл себе двух компаньонов, и мы только ждали весны. Возможно, мой хозяин держал меня у себя, наивно рассчитывая, что, когда придут наши, ему зачтётся спасение советского военноопленного. Я, однако, чувствовал, что мой отпуск несколько затянулся, и не собирался ждать там наших даже из чувства благодарности к Хозяину.
В то время я совершил два поступка, за которые мне стыдно и до сих пор. Первый был связан с батраком Индрасом. Однажды кто-то шепнул мне на ухо, что Индрас – агент гестапо. Это был молчаливый, незаметный мужик лет пятидесяти, который редко вступал в разговоры. Я испугался, потому, что нередко при нём ругал фашизм и доказывал неизбежность поражения Германии. Немцы относились к этому спокойно, считая такое моё поведение естественным. Кто-то возражал мне, кто-то соглашался. Но агент гестапо – это совсем другое дело. И вот, когда нас с Индрасом поставили работать в паре, я решил исправить положение. Я начал болтовню о том, что Родина, долг – пустые слова, что жить надо там, где лучше, что мне нравится в Германии и что я вполне счастлив своим положением. Индрас ошалело посмотрел на меня, и вдруг поднял лопату и опустил её на мою голову. Если бы я не увернулся, то сейчас точно некому было бы испытывать угрызения совести по этому поводу. После этого он предпринял ещё пару попыток раскроить мне череп, после чего с нескрываемым презрением произнёс довольно длинную для него фразу:»Эх ты, я тебя человеком считал, а ты…, а ты». Он не нашёл слов, чтобы выразить всё своё презрение ко мне, и с тех пор старался просто не смотреть в мою сторону.
Второй случай был связан с Хозяином. Однажды он послал меня собрать яйца в куриных гнёздах. В одном из гнёзд было большое двухжелтковое яйцо, и я почувствовал большой соблазн съесть его. Моя репутация честного человека, которому можно доверять, была вполне заслуженной, но мысль съесть это яйцо, именно это, не давала мне покоя. В конце концов, я же должен набраться сил для побега – уговаривал я себя. И уговорил.
Хозяин внимательно просмотрел принесённые яйца, и спросил, где большое яйцо. Я понял, что он специально проверял меня, и не знал, куда глаза девать под его укоризненным взглядом, а он говорил мне:»Как же так, Тео, ведь я так тебе доверял, зачем ты сделал это?» И тогда я посмотрел ему в глаза и прямо сказал, что собираюсь бежать и хотел подкрепиться перед дорогой. Он озадаченно посмотрел на меня, а потом задумчиво сказал: «Ну что ж, Тео, может быть ты и прав.» Может, я и был прав, но всё равно было очень стыдно.
Фронт, между тем, приближался, и то, что силы Германии иссякают, было заметно по многим признакам. Тем не менее, порядок и дисциплина были на высочайшем уровне. В сторону фронта постоянно шли воинские части и обозы. Один из обозов остановился в деревне. Люди и лошади валились от усталости, но на отдых был отведён всего один час. Офицер, командовавший обозом, уговорил Хозяина дать ему двух лошадей и подводу для подмены. Хозяин подозвал меня и сказал, что возчиком с этой подводой он посылает меня. Посмотрев мне в глаза, он спросил:»Ты не сбежишь,Тео?» Ну что я ему мог ответить? Пообещал, что не сбегу. После этого он в моём присутствии ещё раз условился с офицером, до какого именно населённого пункта даёт он лошадей. И вот я оказался возчиком в немецком обозе, шедшем к фронту. Когда слышна стала канонада и в темноте уже были видны вспышки разрывов, я прочёл на дорожном указателе название городка, от которого мне следовало возвратиться. Когда я сказал об этом гауптману, командовавшему обозом, он попытался уговорить меня проехать дальше. Странная была ситуация. Я, пленный, человек без документов и каких-либо прав, отказываюсь продолжать путь в обозе, а немецкий офицер, вместо того, чтобы сунуть мне пистолет под нос, уговаривает меня. Хотя для меня это был, пожалуй, самый безопасный способ добраться до фронта. Но там, в деревне, я уже договорился с двумя парнями, а после случая с тем яйцом нарушить слово, данное Хозяину, мне очень не хотелось. Как это ни странно, но я чувствовал себя представителем русского народа, и мне не было безразлично мнение жителей той деревни. Сбежать я всё равно сбегу, я этого и не скрывал, но сначала я верну этих лошадей хозяину, раз обещал.
И я нагло заявил офицеру, что вперёд больше не сделаю ни шагу. Его люди и лошади были голодные и валились с ног от усталости, но он был человек слова, и приказал перегрузить мешки с моей телеги на другие. И вот я, человек без документов, говорящий по-немецки с явным русским акцентом, поехал назад по прифронтовым дорогам мимо патрулей и постов полевой жандармерии. Как это ни странно, никто меня не остановил и я добрался до места без приключений.
Накормив лошадей, я решил, что имею полное право выспаться, и отправился в свой сарай. Проснулся я от криков и ругани. Выглянув в щель, я увидел троих фольксштурмовцев, почти подростков. Они требовали выдать им пленного, а хозяйка стояла у двери и готова была выцарапать им глаза. В этот раз она меня отстояла.
В тот день я стал свидетелем фантастического зрелища. Всем было известно, что русские армии уже стояли у Одера, а немцы вздумали делить русские земли. Видимо, чтобы поднять дух населения, приехавший агитатор вывесил большую карту волжского берега и предложил всем желающим выбрать себе участки. Мужики этим практически не интересовались, и на предложения агитатора вежливо отвечали, что возьмут любой участок, который им выделит фюрер. Но женщины завелись.