При этом они обладали большим чувством собственного достоинства, что вообще характерно для населения тех районов Воронежской области, которые были когда-то южной границей империи. Коренное население тех мест, по Дону и Чёрной Калитве, на мой взгляд, по нраву и характеру заметно отличается от населения центральной России. Всё-таки, триста лет свободы и опасностей и триста лет крепостного права сформировали разный тип людей.
Холода, между тем, усиливались, и однажды ночью грянул настоящий мороз. Мы лежали той ночью в своей трёхместной норе, прижавшись друг к другу, подстелив одну шинель и укрывшись другой и плащ-палаткой. Холод не давал заснуть, и мы слышали, как мародёры приступили к своей работе: они раздевали умерших, лежавших на территории лагеря, но не щадили и умиравших. Время от времени откуда-нибудь из темноты доносился крик: «Братцы, что вы делаете, я ведь ещё живой!» Но гиен не разжалобишь.
Утром, выбравшись из норы, мы увидели множество окоченевших голых тел, Пока они лежали в одежде, они не привлекали внимания, теперь же мы воочию увидели, что мёртвых почти столько же, как и живых. Оно и не удивительно. Под открытым небом и при такой кормёжке выживали только самые крепкие. Так, несколько дней нам давали сладковатую бурду, какой-то отход сахарной промышленности. В ней была масса мелких обрезков каких-то колючих стебельков, которые в желудке проявляли себя хуже абразивного порошка. Нетерпеливые выпивали сразу эту похлёбку, и после нескольких дней кровавого поноса в мучениях расставались с жизнью. Никогда не забуду, как я
медленно цедил сквозь зубы эту густую жидкость, терпеливо выбирая из неё колючки. На глоток уходило несколько минут, на всю порцию – пол дня. Пол дня борьбы с желанием выпить всё сразу и насытиться.
К этому времени, похоже, немцы решили, что не по-хозяйски терять столько рабочей силы, но и филантропию лишнюю разводить они тоже не стали. Для работ в Германии они решили отобрать лучших из лучших. Метод отбора, они называли это селекцией, был предельно прост. Все заключённые колонной по одному проходили через узкую калитку в проволочной изгороди, а здоровенный пьяный эсэсовец стоял рядом и лупил всех проходящих палкой по голове.
Медленно приближалась моя очередь. Я видел, как кто-то пытался закрыть голову руками, кто-то увернуться, но такие получали ещё и ещё. Иногда, правда, палка не опускалась, как-будто эсэсовец забывал ударить. Внутренний протест против этой процедуры рос во мне с каждым шагом, и когда подошла моя очередь, я был готов броситься на этого палача. Подняв голову и глядя ему в глаза, я сделал шаг, другой, прошёл мимо – палка всё ещё была поднята. Двое моих товарищей тоже прошли следом, не получив удара. Но после них палач снова заработал, как заведённый. Тут мы смогли обменяться впечатлениями. Ведь этот пьяный садист явно выделил нас троих, почему? «Я ему прямо в
глаза дывывся» – сказал Кулик – «Если бы ударил, я бы ему зубами в глотку вцепился». Так же вёл себя и Солодкий.
Конечно, эсэсовец не испугался троих доходяг, но то ли сознательно, толи неосознанно не трогал тех, кто шёл мимо него спокойно и достойно. А те, кто, пряча глаза, пытался уклониться от удара, получали вдвойне. Некоторые кончили свой жизненный путь именно у этой калитки.
«Селекция» повторялась ещё два раза, и оба раза для нас всё с тем же, явно неслучайным,
результатом. После третьей селекции нас вместе с партией других пленных отправили на работы в Германию. Начинался новый этап моей одиссеи.

7.
Мы попали в северо-западную Германию, куда-то в окрестности Гамбурга. Сеть лагерей для военнопленных всё больше разрасталась, и нас часто переводили из одного лагеря в другой, в зависимости от потребности в рабочей силе. Погрузочно-разгрузочные работы, добыча торфа, земляные работы стали обычным нашим занятием. Позже, когда авиация союзников добралась до этих мест, нас стали привлекать к разборке завалов.
Мои впечатления о Германии в тот период я не могу назвать особо яркими. Лагерные бараки, железнодорожные станции, пакгаузы, карьеры, заводские дворы - вот всё, что встаёт перед глазами при воспоминаниях. Такие работы и такие места мне и в России были не в диковинку. Тем интереснее было встречать чисто немецкие штрихи и детали быта, организации работы.
Например, узкоколейка, которая связывала несколько посёлков с железнодорожной станцией. Именно по этой узкоколейке нас привезли на торфоразработки. Маленький паровозик был похож на игрушку, сверкал начищенной латунью и свежей краской. К паровозу цеплялись такие же игрушечные вагоны или грузовые
вагонетки. Но больше всего нас поразила одна деталь: белые манжеты машиниста. Машинист, он же кочегар, стоял на маленькой площадке под навесом,. Небольшой аккуратной лопаткой он набирал уголь в тендере и кидал в топку. Одет он был в чёрный фрак, на голове у него был чёрный котелок, и, что самое удивительное, у него были белые и абсолютно чистые манжеты. Мы переглянулись, и я услышал фразу: «Да-а-, у нашего бы Ваньки и нос был бы чёрным, а тут надо же, манжеты…»
Немцы были уверены в победе и хотели, чтобы и мы в этом не сомневались. Политинформаторы из предателей регулярно освещали нам победы немецкого оружия, снабжали литературой. Однажды летом сорок второго мне попал в руки журнал, почти весь посвящённый взятию Сталинграда. На развороте была помещена фотография немецкого солдата с засученными рукавами, который победно стоял на берегу Волги. Моих знаний немецкого было недостаточно для полного понимания текста, но я нашёл грамотея, который перевёл мне статью. В статье говорилось о подвигах немецких солдат,
которые едва ли не голыми руками расталкивая советские танки, прорвались к Волге.
В журнале так часто описывалось, как храбрые немецкие солдаты уничтожали русские танки с помощью магнитных мин, которые они прилепляли в бою к танковой броне, как они поджигали их огнемётами и даже бутылками с зажигательной смесью, что я пришёл к твёрдому убеждению, что с техникой у немцев уже настолько паршиво, что воевать они начинают по-нашему – дубиной. С этого момента я уже не сомневался в нашей победе. Уж если им не хватает танков, если им не хватает техники и они берутся за дубину, то им конец. Потому, что дубиной мы лучше умеем, у нас это всегда лучше получалось.
Как-то мы небольшой группой работали в городе недалеко от столовой. Из её дверей вышли человек пять-шесть власовских офицеров, молодых ребят – вчерашних лейтенантов Красной армии, и остановились возле нас. Слово за слово – завязалась беседа. Никто никого не агитировал, у них был свой путь, у нас свой. Просто поговорили о жизни. Под конец разговора я сказал им: «Похоже, ребята, вы крупно влипли. Как вы сами-то считаете?» Они переглянулись и сказали: «Да, похоже». Немецкого энтузиазма и веры в победу им явно не хватало.
Никогда не забуду примера, который подали всем нам французы. Они были нашими соседями по лагерю, их зона отделялась от нашей рядом колючей проволоки. Однажды мы заметили, что там началась какая-то суматоха. Кто-то из французов то ли пытался бежать, то ли украл что-то и скрылся в бараке, и теперь немцы искали его. Всех двести человек, что были в бараке, построили и предложили выдать «преступника». Минут двадцать надзиратели ждали, но предателей не нашлось. Тогда фашисты приступили к террору. Они избивали каждого десятого, потом каждого пятого, потом всех подряд. Наконец им объявили, что расстреляют всех, если они не выдадут того одного. Французы стояли молча с гордо поднятыми головами.
Из своей зоны мы наблюдали всё это и с волнением ждали, чем же это закончится. На расстрел двухсот человек лагерное начальство всё-таки не решилось. Трое суток стояли французы в строю, на холодном ветру, под мокрым снегом. Наконец нацисты признали своё поражение и отправили их в барак. Французы уходили, как победители. Это был маленький парад, овация, которую им устроили все, кто наблюдал за этим противостоянием. Победа наших союзников ощущалась нами как праздник.
Кстати, если уж зашла речь о национальностях. Не знаю, насколько соответствует действительности эта история, но те, кто разбирал завалы, рассказывали вот что. Как-то во время авианалёта немцы сбили Б-17 – «летающую крепость». Самолёт летел над городом, горел и постепенно снижался. И тогда экипаж, человек пятнадцать, вышли с оружием на крылья, и, стоя на них во весь рост, поливали город огнём из автоматов. Самолёт упал в самом центре города, врезавшись в ратушу. Когда завалы разобрали, оказалось, что все американцы – чёрные. Молодцы, красиво погибли. Таких легенд тогда было много и отделить правду от вымысла было невозможно, но они помогали нам держаться.
Мысль о побеге не давала мне покоя. Я чувствовал, что если не сбегу, то просто не смогу считать себя человеком. Я пытался склонить к этому своих земляков, но они были непреклонны. Они просто отказывались меня понимать. «Мы воевали честно» – говорили они – «В плен попали не по своей вине и никому мы теперь ничего не должны».
Из лагеря бежать было сложно, но с места работы - вполне возможно. Но что делать потом? Как пройти всю Германию с патрулями вдоль дорог, с постами у каждой деревни, как остаться незамеченным собаками и жителями, чем, наконец, питаться? Некоторые рисковали бежать, но практически всех их ловили, привозили назад, и показательно, перед строем избивали. Если в момент поимки они были без оружия, то у них ещё оставался шанс выжить после побоев. Если же у них обнаруживали оружие, то их забивали до смерти.
Поняв, что с моими земляками каши не сваришь, я в конце концов сговорился с двумя другими парнями. Начиналась весна сорок третьего года. Мы находились в одном из лагерей на окраине посёлка. Охраняли нас нестрого, можно было даже отпроситься у охраны и сходить в посёлок на час-другой. В посёлке было довольно много русских девушек, угнанных в Германию. Они тоже были заняты на разных неквалифицированных работах, некоторые в прислугах, но свободы у них было несколько больше, чем у нас. Вот с этими девушками мы и сговорились. Они добыли нам гражданскую одежду, собрали кое-какой еды и проводили за околицу посёлка мимо поста жандармерии, куда пленным ходить не разрешалось. Мы прошли в обнимку мимо поста, маскируясь под влюблённые парочки, и на нас не обратили внимания, приняв за местных.
В лесу за околицей мы поблагодарили наших спутниц и расстались. Я часто вспоминал их потом с благодарностью, ведь они жизнью рисковали ради нас. Кто знает, как сложилась потом их судьба…
Кулик и Солодкий, мои земляки и товарищи, не раз выручавшие меня, остались в лагере. До последней минуты они отговаривали меня от побега. Видя, что это бесполезно, они пожелали мне удачи, однако сказали, что вероятно вскоре вновь увидят меня, но помочь уже ничем не смогут.
Однако прогноз этот не оправдался. Увиделись мы только через двадцать лет, и они признали, что моё решение было более правильным. Они пробыли в том лагере до лета сорок четвёртого года, когда их вместе с несколькими сотнями других пленных немцы переправили на один из островов у берегов Норвегии. Немцы пытались превратить этот остров в неприступную крепость и для этого не жалели жизней русских пленных. В нечеловеческих условиях работали они в каменоломнях и фортификационных сооружениях на этом острове. Из каждой сотни привезённых туда пленных выжило едва ли десять.
Освободили их американцы в самом конце войны, до крайности истощённых, похожих на скелеты. Некоторые умирали от истощения даже после освобождения. Но мои земляки, благодаря железному здоровью и природному упорству, выжили. Судя по их воспоминаниям, это была самая страшная страница их жизни.
Я же, начиная побег, смотрел в будущее с оптимизмом. В кармане у меня была карта Германии, добытая из старого школьного атласа, было немного сухарей и были два новых товарища. Имя одного из них я забыл, а второго звали Алик. Алик был кавказец, весёлый и отчаянно смелый парень, он стал у нас вожаком.

8.
Мы двигались на юго-восток вдоль линии железной дороги. Шли по ночам или ранним утром, днём отлёживаясь в укромных местах. Продвижение было крайне медленным. Чтобы не наткнуться на пост или патруль, приходилось обходить все станции и полустанки, попадая при этом в болота, натыкаясь на деревни и хутора и обходя и их в свою очередь. На обход одной станции уходило до трёх суток.
С едой было особенно трудно: запасы наши быстро кончились, на полях ещё ничего не было, и от голодной смерти нас спасал только воровской талант нашего вожака. В то голодное время разведение кроликов стало в Германии очень популярным занятием, клетки с кроликами были почти в каждом дворе, на каждой станции, в каждой деревне. Алик оставлял нас караулить на околице, а сам как кошка бесшумно пробирался во двор и вскоре возвращался с двумя-тремя задушенными кроликами.
Через месяц пути мы прошли чуть больше ста километров. Развернув нашу карту, мы подвели неутешительный итог и решили рискнуть. Вечером мы вышли на полотно железной дороги и пошли по шпалам, время от времени сходя в сторону при приближении поезда. Когда мы подошли к станции, то не стали обходить её, а притаились и дождались патруля. Патруль на станциях был , как правило, один и ходил взад-вперёд по путям от одной границы станции до другой. Пристроившись за патрулём шагах в ста, мы по путям минули станцию, а у выхода притаились в стороне и пропустили патруль назад. Затем опять вышли на шпалы и продолжили наш путь.
Такой способ прохода станций значительно экономил время и, судя по карте, скорость нашего продвижения значительно возросла. Надо сказать, что уровень автоматизации железных дорог в Германии был довольно высок, обслуживающего персонала было очень мало, и риск встретить кого-либо из работников железной дороги был невелик.
Мы прошли таким образом несколько станций и стали терять осторожность. За что чуть было не поплатились на одной большой станции. Как всегда пристроившись к патрулю и добравшись до середины станции, мы обнаружили позади себя ещё один патруль. Более того, на станции началась какая-то суета, показались какие-то люди с фонариками, и мы поняли, что влипли. Бежать было некуда, прятаться негде, и когда с нами поравнялся манёвровый паровоз, мы без колебаний забрались
в кабину.
Пожилой машинист встретил нас довольно спокойно. Мы немного говорили по-немецки, он немного говорил по-русски и мы быстро договорились. Он объяснил нам, что не может ехать, куда нам вздумается, но когда в процессе работы приблизится к границе станции, то расстанется с нами с удовольствием. Подошедший патруль стал интересоваться у него, не видел ли он на путях троих подозрительных людей. Высунувшись из окна, машинист спокойно ответил, что никого не видел.
Трое подозрительных людей в это время сидели в кабине его паровоза и обдирали одного из трёх кроликов, которых Алик добыл на окраине станции. Пока машинист выполнял свою работу по формированию составов, мы поджарили кролика в топке и начали ужин, не забыв пригласить и своего гостеприимного хозяина. Старик разделил с нами трапезу, а потом, осмотрев шкурку, сказал: «А кролика-то вы, похоже, у меня украли».