Но не присоединялись к ним, а расходились со взаимной опаской, так как немцы забросили в эти леса много своих диверсантов, переодетых в нашу форму, видимо русских по происхождению, из белоэмигрантов. Они смешивались с нашими группами, а затем, отстав, расстреливали всех в спину из автоматов. Мы несколько раз натыкались на следы их работы, когда наши солдаты лежали убитыми вдоль тропинок, не успев даже оглянуться.
Однажды под утро мы заснули, не заметив, что устроили привал в десяти шагах от тропинки. Я проснулся от звуков немецкой речи и притаился. Немцы, человек двадцать, шли по тропинке и тихо переговаривались. И тут Радик начал храпеть. Я осторожно растолкал его, шёпотом объясняя ему, что рядом немцы. И тут он завёлся: "Ну и что ж, что немцы? Да плевать я хотел! Да я сейчас сдаваться пойду!" Он говорил всё громче и громче, но, к счастью. немцы как раз заспорили между собой, разбираясь, куда им сворачивать. Не мешкая, я тюкнул своего напарника в висок наганом, и он отключился.
Немцы не заметили нас и ушли своей дорогой. Я забрал у Радика наган и патроны и стал ждать, когда он очухается. Наконец он открыл глаза, потряс головой и спросил: "А что это было?" Я рассказал ему, пытаясь объяснить ему всю глупость его поведения. Собственно, мне уже было наплевать, сдастся он или нет. Я бы даже был рад отделаться от него. Но раз уж ты собрался сдаваться, то делай это по-умному, не суйся к первому попавшемуся подразделению, у которого своя задача и командиру которого нет никакого резона таскать тебя за собой. Шлёпнут тут же, и пойдут дальше. Если уж тебе приспичило сдаваться, то подожди у большой дороги колонну пленных, к ним и присоединяйся, ни один конвоир не возразит и характеристику с тебя не потребует. К тому же не худо было бы сначала со
мной распрощаться, потому что в мои планы сдача в плен не входила.
Но Радик стал уже невменяем и слушать меня не стал. Обнаружив пропажу оружия, он потребовал вернуть его. Я вернул ему наган, а патроны оставил, сказав, что в плен его и без патронов примут. Пожелав своему напарнику успеха, я распрощался с ним и пошёл своей дорогой. Но он ещё долго плёлся за мной, то угрожая, то умоляя не оставлять его или хотя-бы вернуть патроны. Он просто зациклился на этих патронах, как-будто в решительный бой собирался, а не в плен. Наконец он отстал, и я вздохнул с облегчением. Забегая вперёд, скажу, что примерно через месяц или чуть больше мы снова встретились с Радиком. Произошло это в пересыльном лагере под Ригой. Мы поговорили с ним пару минут и расстались, на этот раз навсегда. Надо сказать, что патронов он у меня уже почему-то не
требовал и даже о них не вспоминал.
Я продолжал пробираться на восток, обходя хутора и дороги. Через несколько дней я прибился к небольшой группе, которую формально возглавляли два двадцатилетних лейтенанта. Через пару дней мне пришлось с ними расстаться, без большого сожаления. На одном из привалов лейтенанты сидели под кустом и мечтали вслух, чего и сколько бы они съели. Один из них чистил новенький бельгийский браунинг вишнёвого цвета, неведомо как к нему попавший. "Эх, пожрать бы" - сказал он, и его ищущий взгляд остановился на мне. "Вот ты, как тебя, сходи на хутор и принеси хлеба. Это приказ, понял?" Что же тут не понять? Это было так же понятно, как и то, что на каждом хуторе была засада. Прежде чем уходить, я решил позаимствовать у моих отцов-командиров этот замечательный браунинг. Просто так, на память. "Мне бы что-нибудь посолиднее, товарищ лейтенант, кроме моего
нагана" - намекнул я. К моему удивлению он довольно легко согласился усилить мою огневую мощь своим браунингом, и я отправился "на задание".
Дальнейший путь я продолжил в одиночку. Добыть что-либо кроме черники в этом лесу
практически не удавалось, и вскоре я почувствовал, как же тяжёл этот браунинг, добытый нечестным путём.
Бросить его, однако, было жалко. Еле передвигая ноги от голода, я брёл на восток, стараясь выбирать места поглуше. Через несколько дней мысли о еде стали навязчивыми до галлюцинаций. И тут я почуял запах костра и каши.
Идя на этот запах, я выбрался на опушку леса и увидел перед собой хутор, а вокруг него
расположились наши солдаты. Они и варили на кострах кашу. Спрятавшись в кустах, я стал
наблюдать. Солдат было много, человек пятьсот. Что-то в них было не то. И форма не в порядке, и заросшие... Но ведь из окружения выходят, не с парада. Вроде бы больше ничего подозрительного. И кашу варят...
Спрятав в кустах под опавшей листвой браунинг, чтобы тамошнее начальство не позарилось, я вышел из кустов и пошёл к хутору. Подойдя, я поздоровался с крайними и спросил, где тут их начальство. На меня посмотрели, как на идиота, и один бородач буркнул: "Ещё один дурак припёрся. Вон наше начальство, на крыльце, иди докладывай. Да не вздумай бежать, на чердаке у них пулемёт". На крыльце сидел немец с автоматом, невидимый со стороны, и манил меня пальцем. Ему я и сдал свой наган. Остальные караульные сидели в доме и других укромных местах хутора и держали под прицелом окрестности. И я был не первым и далеко не последним, кто вот так присоединился к этой колонне военнопленных. Начался долгий путь на запад.

6.
По мере продвижения на запад колонна всё увеличивалась, к ней присоединяли всё новые и новые группы пленных. Раненых и ослабевших, отставших от колонны, конвоиры пристреливали без всяких разговоров. Когда на повороте дороги мы могли видеть пройденный путь, он был отмечен, как редким пунктиром, телами наших солдат. Конвойных было мало, и мы стали поговаривать, что пора бы наброситься на них всем скопом. Но нашёлся стукач, и нас стали каждый час тасовать так, чтобы не образовывалось устойчивых групп. За разговоры в колонне стреляли без предупреждения. Оставалось только шагать дальше, стиснув зубы.
Надо сказать, что на этих конвоиров я зла не держал. Личной жестокости никто из них не проявлял, это была обычная жестокость войны. Если бы они не убивали отставших, мы все бы легли. Если бы они не стреляли за разговоры в колонне, мы, сговорившись, перебили бы их и разбежались. Это были обычные солдаты, которые заметно тяготились выпавшей на них обязанностью. Когда они передали нас специальной конвойной команде, то тут мы столкнулись уже с жестокостью системы, да и люди там были уже другие, с особым рвением.
Вечером, перед тем как загнать нас на ночлег в большой сарай, нас построили и приказали выйти из строя офицерам, коммунистам и евреям. Никто, конечно , не вышел. Тогда немцы сами вывели из строя, кого сочли нужным, и расстреляли тут же, недалеко.
Утром, выходя вместе со всеми из сарая, я заметил, что двое в углу ещё спали. Я сказал, что надо бы разбудить ребят, но мне ответили, что их уже не разбудишь. Это были те, кто вчера выдал наших немцам. С этого момента стукачество прекратилось, и вечерних расстрелов больше не было.
К этому времени почти все, кто был ранен, уже отстали и погибли. Но кормёжка была настолько скудной, что и здоровые время от времени валились на дорогу и конвоиры добивали их. На одном переходе мой сосед подобрал на дороге банку недоеденных рыбных консервов и съел, несмотря на предостережения. До ночлега он ещё дошёл, но к утру уже умер от пищевого отравления.
Когда мы дошли до Риги, наша колонна уже насчитывала несколько тысяч человек. Нас гнали через весь город, и любопытные граждане Риги высыпали на тротуары, чтобы полюбоваться этим зрелищем. Они смотрели на нас с интересом и обменивались замечаниями. Слов сочувствия я там не слышал. В основном выражались радость и злорадство. Среди общего шума я услышал:
- А этого-то почему не расстреляли?
- Явный комиссар! И идёт себе, как ни в чём не бывало.
- Да скажите же кто-нибудь конвойным!
С удивлением я увидел, что пальцы этих заботливых рижских граждан направлены на меня и слова эти относятся именно ко мне! Я только тут вспомнил, что, как и положено штабному водителю, одет в комсоставское обмундирование, и фуражка на мне комсоставская! Действительно, как немцы до сих пор не обратили внимания? Мои соседи сориентировались быстрее. Кто-то сбил с меня фуражку, и она покатилась под ноги. Кто-то сзади двинул меня кулаком в спину и сказал: "Раздевайся, дурак!" Я сорвал с себя гимнастёрку и кинул под ноги, а сзади мне уже совали рваную, испачканную кровью, но
солдатскую х/б гимнастёрку. Я даже не видел спасших меня благодетелей.
Лагерь под Ригой был одним из звеньев в длинной цепи пересыльных лагерей. Здесь с нами впервые провели политико-воспитательную работу. Пожилой представительный человек с породистым лицом, в немецком мундире, но с чистым русским, пожалуй, даже аристократическим произношением, обрисовал нам обстановку на фронтах. Невесёлую обстановку, но ведь можно было и не верить... Затем перечислил нам правила поведения: к проволоке не подходить, по территории лагеря не ходить, группами не собираться, и так далее. За нарушение - расстрел на месте. Затем пригласил вступить в ряды борцов против большевизма.
Толпы желающих к нему не кинулись, но пара человек, под свист и улюлюканье, всёже подошла. Из нашей толпы послышались реплики в сторону аристократа:
- Ты сначала накорми нас, а потом разговаривай!
- Не на таких нарвался!
- А как насчёт Женевской конвенции?
Аристократ спокойно посмотрел на нас и сказал: "Ну, похоже, вы ещё не дозрели". На этом мероприятие закончилось. Возмущения своих товарищей я не принимал. Воевать надо было там, на фронте. А раз уж попал в плен, то не ерепенься и соблюдай правила.
Что значит несоблюдение правил, мы почувствовали в тот же день на собственной шкуре. Когда кто-то вздумал побродить по лагерю, пулемётчик с вышки открыл по нему огонь. Вместо того, чтобы тут же шлёпнуться на землю, этот олух в панике побежал, куда глаза глядят. Он довольно долго метался, пока не упал, а по пути его следования пули скосили ещё десятка два человек. Этот жестокий урок не был, однако, последним. И в последующие дни находились люди, которые неведомо по какой надобности, словно лишённые разума, начинали метаться по территории лагеря под проклятия и матерщину соседей. Кончалось это пулемётной очередью, уносившей жизни десятка-другого человек. Причём сам нарушитель нередко оставался жив.
В этом же лагере нас впервые накормили баландой, а не одними сухарями, как раньше. Наша очередь выстроилась к полевой кухне, где немецкий солдат орудовал черпаком. Рядом стоял фельдфебель с двумя автоматчиками и следил за порядком. Котелков почти ни у кого не было, и немец плескал баланду во всё, что подставляли: пилотку, полу шинели, сложенные ладони. Больше попадало на землю. Пленные отходили в сторону и пытались съесть то, что у них осталось. Зрелище было малоэстетичное, и фельдфебель смотрел на него с нескрываемым презрением. А шагах в десяти от полевой кухни валялось кучей десятка два больших консервных банок. Один из пленных, выйдя из очереди, направился к этим банкам. Прогремела автоматная очередь, и бедняга упал, не пройдя и пол-пути. Наглядный урок по поддержанию дисциплины.
Когда подошла моя очередь, я не подставил ничего, и раздатчик замер с половником. Он
вопросительно посмотрел на фельдфебеля, фельдфебель на меня, а я развёл руками, показывая, что у меня ничего нет. "Плащ-палатка!"- сказал фельдфебель, показывая на мою плащ-палатку. В ответ я показал на полу его шинели и спросил: "А ты ешь из своей шинели?" Не знаю, насколько он знал русский язык, но смысл ему был понятен. Сначала он оторопел от моей наглости, а потом видимо представил себе эту картину: как он, сверхчеловек, хлебает баланду, размазывая её по шинели. Ну что может быть нелепее этой невозможной картины? Он захохотал, а отсмеявшись приказал солдату принести консервную банку из кучи. Я крикнул ему вдогонку: "Три!" и показал три пальца.
Фельдфебель махнул рукой и повторил: "Три". Так я приобрёл первое имущество, облегчившее жизнь. Две другие банки я отдал стоявшим за мной, а свою протянул раздающему. А фельдфебель сказал ему: "Погуще, погуще". Сказано было по немецки, но смысл был понятен и без перевода.
В очередной раз жизнь подтвердила правило, что достойное поведение, как правило, облегчает существование. Хотя, как исключение, может и стоить жизни.
Дальнейший путь на запад стоил нам всё новых и новых жизней. В одном из лагерей мы застряли на две недели. Не знаю, случайно так получилось, или специально, чтобы уменьшить наше число, но почти вся территория этого лагеря оказалась залита водой - где по щиколотку, где глубже, с редкими островами. Шли холодные осенние дожди, от которых негде было укрыться. Спать пытались стоя, сгрудившись в кучи и прижавшись друг к другу. Пригнали нас туда тысяч семь. Через десять дней уходила едва тысяча. Но, как правило, лагеря были расположены на песчаной сухой местности, часто под сосновым редколесьем. В один из таких лагерей нас пригнали, когда по ночам уже начались заморозки. Чтобы спастись от холода, многие начали рыть норы, но песчаная почва обваливалась. Нужен был материал для перекрытий, и за редкие сосновые ветки и даже кусочки коры началась конкурентная борьба.
Какого только мусора я не набрал для своей норы, но для завершения перекрытия материала всё равно не хватало. И вот, совсем недалеко от своего "жилища" я увидел прекрасную сосновую ветку. Я схватил её, но одновременно со мной её схватил и другой пленный. Мы посмотрели друг другу в глаза и поняли, что никто не собирался уступать. Мой конкурент для обоснования своих претензий перед решающим рывком заявил "Це моя ветка!" Какое знакомое произношение! Неужели?..
- А ты видкиля?
- С Воронежской области.
- И я тоже. Я из Калитвы.
- А я из Атамановки.
Восемь километров от Калитвы до Атамановки. Так я познакомился с земляком по фамилии Солодкий из Атамановки. Большой радости он не выразил, но сказал:"Ладно, пойдём, познакомлю тебя ещё с одним земляком". Вторым земляком оказался Кулик из Криничной, километрах в шести от Калитвы. Кулик был деревенским кузнецом. Это был спокойный, крепкий парень с внушительной внешностью. Солодкий же был по профессии пастухом, а по призванию разбойником, и выход своей натуре давал в конокрадстве и прочих сомнительных предприятиях.
Мои земляки сразу приняли меня в свою кампанию, и мои шансы на выживание сразу возросли. Оба они оказались людьми обеспеченными по тамошним меркам. Из имущества, положенного солдату, им не хватало только касок и противогазов. Всё остальное имелось с избытком: шинели, пилотки, запасное бельё и портянки, котелки и фурнитура – всё в почти идеальном порядке. Оказывается, как только их часть была разбита и они остались без командира и в окружении, они сочли свой воинский долг выполненным. По-хозяйски запасшись всем, что можно было найти в брошенном имуществе, они бросили оружие и, пробравшись через немецкие позиции, пошли на восток. Но, как только съестное у них кончилось, они спокойно вышли на дорогу и сдались в плен.
Оба моих земляка, несмотря на разницу характеров, были по-крестьянски рассудительны и в своём теперешнем положении не видели ничего постыдного и ни о каких побегах даже говорить не желали.