Погода стояла холодная и вода казалась ледяной. Вот на этой луговине, как пишут в книгах, и захлебнулась наша атака.
Литературный штамп "атака захлебнулась" на самом деле обозначает вот что. Сначала ты бежишь с винтовкой наперевес и рядом бегут твои товарищи, и вместе с ними ты орёшь "ура" и тебе не страшно и даже весело. И ты думаешь, что вот только доберёшься до этих сукиных сынов, что там на горке окопались, и уж покажешь им кузькину мать. И вдруг в какой-то момент времени ты замечаешь, что "ура" орёшь ты один. А где же твои товарищи? Справа метрах в пятидесяти, и слева так же один - два. А где же остальные? Ведь нас так много было... И ты замечаешь, что все пули теперь только в тебя летят, и вокруг головы жужжат так противно, и у ног фонтанчики выбивают. И тогда ты падаешь и стараешься зарыться как можно глубже, если нет лопатки, то ногтями.
Вот так мы и захлебнулись на той луговине. Только окопаться невозможно было. И вот лежу я в этой ледяной воде и не шевелюсь, потому, что стоит шевельнуться - сразу вокруг пули начинают булькать, фонтанчики поднимать. И постепенно руки и ноги мои начинают терять чувствительность, и при желании не очень-то ими пошевелишь. А потом я перестал чувствовать кожу и все мышцы на теле. Я лежал со странным ощущением, что у меня нет ни кожи, ни мышц, а только лёгкие, сердце, печень и прочие внутренности, и лежат они без всякой оболочки в этой ледяной воде. Я думал, что надо бы как-то подсунуть под них хотя-бы руки, но привести их в движение уже не получалось. Всё-таки мои потроха мне неплохо служили и жалко было морозить их в этом болоте.
Вечером, как только стемнело, наши без проблем взяли тот хутор. Уже в темноте санитары бродили по луговине и отыскивали тех немногих, кто был ещё жив. Двое санитаров подошли ко мне и один сказал: "Этот тоже готов, пойдём дальше". Я возмутился и хотел было сказать, что я вовсе не "готов", но язык не слушался, я мог только моргать.
Другой санитар, видимо для очистки совести, наклонился надо мной, заметил мои подмигивания и возразил товарищу:
- А может, жив? Вроде бы моргает...
- Ну раз моргает, понесли...
Тут я отключился и пришёл в себя только в санчасти, когда меня растирали спиртом. Жить наверно буду, подумал я, но как теперь мои потроха будут вести себя после этой купели? Не стану ли инвалидом? С этой мыслью и заснул. И что же? через три дня я уже был в строю и не ощущал никаких последствий.
Дивизия вела тяжёлые бои, потери были большие, вместо выбывших кадровых бойцов приходило плохо обученное пополнение, часто мужики лет сорока. Но хуже всего было то, что многие из них не видели в немцах врагов. "А что?" - Говорили они - "Немцы - народ культурный, наведут порядок". Или: "За колхозы воевать не будем!" На передовой постоянно шли диспуты на эту тему, высказываться не боялись, потому что доносчик там и часу бы не прожил. Доходило и до драк, до выбитых зубов и сломанных рёбер, дрались один на один, а то и стенка на стенку, но оружие при этом не применялось, а если бы кто вздумал, его бы тут же прикончили. И это всё в двух-трёх сотнях метров от немецких окопов. Я постоянно участвовал в этих спорах, убеждая, что воевать надо не за колхозы, а за Родину, что немцы к нам пришли вовсе не для того, чтобы пивом нас поить, но аргументов мне частенько не хватало. Позже, уже в плену, я прочёл на немецком "Майн кампф" и поразился откровенности Гитлера в изложении его намерений относительно России. Эту бы книгу вовремя перевести да издать миллионным тиражом, чтобы каждый наш солдат ознакомился - лучшей агитки и не надо бы. Ну какой был смысл скрывать её от нас? Очередная загадка истории...
Водителей в дивизии не хватало, и вскоре я снова оказался за рулём. Старшина автороты вручил мне новенькую, ещё пахнущую краской полуторку и долго объяснял мне, что я должен ценить это и беречь технику, что новых машин поступает мало, а обормотов, которые так и норовят разбить новую машину, в дивизии много. Первая поездка на новой машине была в тыл, что было само по себе приятно.
Облачность была низкая, воздуха бояться было нечего, дорога была хорошая, и вообще всё было замечательно. Я ехал и наслаждался этой поездкой. Очнулся я среди обломков машины, которые были раскиданы по дороге. От полуторки уцелела только передняя часть с развороченной кабиной. Голова гудела и кружилась, я ощупал себя - вроде бы цел. Встал и поплёлся обратно в часть.
Старшина, конечно, высказал всё, что он обо мне думал, тем более, что я и объяснить ничего не мог. По моему делу послали другого водителя, а я поехал вместе с ним, чтобы по пути снять хотя бы уцелевшие детали с машины, так недолго бывшей моей. Там мы по следам и разобрались, как было дело. Оказывается, в кустах у поворота прятался немецкий танк-охотник, пробравшийся к нам в тыл. Он подстрелил меня и тут же уехал в другое место. А так как расстояние было всего метров сто-сто пятьдесят, то скорость снаряда была настолько велика, что он, пробив мотор и кабину, разорвался только ударившись о задний мост. Что, собственно, меня и спасло.
Следующая моя полуторка была уже не такая новая, да и задание не такое приятное. Было приказано доставить группу разведчиков к линии фронта. А поскольку линия эта была весьма условна, а местами её и вообще не было, то разведчики договорились прокатиться на моей машине в тыл к немцам, и вообще использовать машину, пока будет возможно. На мои возражения, что "так не договаривались", мне просто сунули пистолет под нос и сказали, что берут меня с собой, хотя я этого и не достоин.
Мы долго плутали по просёлкам среди болот, то и дело попадая под обстрел. Все места, где можно было проехать на машине, простреливались немцами. Наконец на одном хуторе разведчики решили пробираться дальше пешком и великодушно отпустили меня. Но уехать с этого хутора, куда мы так неосмотрительно заскочили, было уже не просто, все окрестности простреливались, и я решил подождать до темна.
Разведчикам надо было перебежать дорогу и добраться до опушки леса, но немцы не давали и носа высунуть из-за стены сарая, где мы прятались. Тут же, на хуторе, суетились и хозяева - старик со старухой. Они постоянно высовывались из-за угла дома, видимо беспокоясь за оставленную где-то скотину. И тут кто-то из разведчиков ляпнул: "А не они ли корректируют немецкий огонь?" Другой сказал: "Сейчас проверим", и подбежал к старикам. Не успели мы понять, что он хочет сделать, как он уже пристрелил их из нагана. Когда он вернулся, все напустились на него с бранью. Но он недоумённо пожал плечами, спрашивая: "Ну и чего? А почему нельзя-то?" Когда часа через три стемнело,
разведчики ушли через дорогу, а я направился к машине, при расставании от души пожелав тому вояке не вернуться.
Потом продолжились бесконечные рейсы с боеприпасами, ранеными. разными грузами - обычная жизнь фронтового шофёра. Работы было столько, что спать было просто некогда, а если выдавалось пара часов, то спал тут же, за баранкой. Однажды ночью выдалось несколько часов отдыха, и я заснул в кабине, поставив машину метрах в двадцати от дороги. Сон, однако, получился беспокойный. Мне снилось, что подо мною взрывается снаряд, разрывает меня на куски и подбрасывает вверх. Вниз я падаю уже почему-то целым, но снова взрывается снаряд и всё повторяется. И так много раз. Когда утром я наконец выпал из этого кошмара, то обнаружил, что вся дорога и поляна вокруг моей машины изрыты воронками, а на капоте - слой земли толщиной с ладонь. Оказывается, ночью по
дороге проходил обоз, телеги скрипели, обозники шумели. Ну, немцы и врезали по этому обозу, так, что почти ничего от него не осталось. А на звук они очень хорошо стреляли. Вот под этот аккомпанемент я и смотрел свой кошмар, но так и не проснулся. А проснулся только утром, в относительной тишине, когда санитары уже и раненых унесли.
Удивительный механизм – армия…Всё вроде-бы разумно устроено, но стоит возникнуть нештатной ситуации – и поражаешься тупости этой машины. В тот раз мы стояли недалеко от переправы, замаскировав машины. Выдалось несколько часов отдыха и почти все мы заснули. Мимо нас по дороге быстрым маршем проходили потрёпанные части. Вдруг один из бойцов в колонне упал. Снайпер! Труп оттащили в сторону и рота продолжила марш. Через пару минут снайпер нашёл новую жертву, раненого уложили на лафет, и батарея продолжила путь. И так, через каждые две-три минуты – новая жертва. Нас он, между прочим, не трогал, а стрелял только по проходящим колоннам. Тут уже было не до отдыха.
Мы стали наблюдать, и выследили-таки этого снайпера на верхушке сосны почти в километре от нас. Однако напрасно мы приставали к командирам проходящих частей, предлагая одним залпом батальона или одним выстрелом из пушки покончить с этим стрелком. У командиров был приказ прибыть со своим подразделением в назначенный пункт, и они не собирались устраивать охоту за снайпером. Распорядившись насчёт убитого или раненого, они уводили свои роты и батареи. А снайпер, прекрасно понимая этот порядок, никогда не убивал больше одного человека из подразделения. И в нас, «местных», тоже не стрелял. Так что у нашего начальства тоже не было причин принимать против него какие-либо меры. И продолжаться это могло бесконечно. Но мы уже не могли смотреть на это дело. Самовольно мы, человек семь-восемь водителей, оставили свою часть и отправились в поход против этого стрелка. Нам удалось подобраться к нему метров на двести, когда он заметил нас. Поймать его не удалось, но из-под нашего обстрела он сбежал, потеряв винтовку. Чувства победы мы, однако, не испытывали, потому что к тому времени он уже убил человек тридцать-сорок наших. Пустячок для огромного механизма армии, который продолжал крутиться, не замечая этого.
Через какое-то время я снова оказался водителем при штабе, на этот раз при штабе дивизии. Хороших водителей было мало, а таких, как я - с приличным довоенным стажем - и вовсе по пальцам перечесть можно было. В это время дивизия оказалась практически в окружении. В это время нас посетила какая-то высокая комиссия. Знаков различия под плащами видно не было, но, судя по поведению нашего начальства, чины это были очень высокие. Настолько высокие, что для того, чтобы вывезти их, к коридору, соединявшему нас с "Большой землёй", была стянута почти вся дивизионная артиллерия. Честь вывезти этих генералов выпала мне, как одному из лучших водителей.
Мой командир долго инструктировал меня, что выехать надо сразу после залпа первой батареи, но не попасть под залпы следующих. На мой вопрос, ради кого затевается вся эта суматоха, он буркнул, что и сам не знает. Знал, конечно, но тайна есть тайна. Так я и не узнал, кого мы спасаем такой высокой ценой.
И вот мои пассажиры, важные и невозмутимые, уселись на сиденья. Ну что такое артиллерия дивизии с последними снарядами? Пешка, по сравнению с такими слонами, рискнём пешкой. Орудия стояли на опушке почти вплотную. Залп первой батареи взметнул тучу пыли и оглушил меня. Почти ничего не видя, я погнал по дороге, гадая, как бы не попасть под залп второй батареи. Не знаю, что там творилось у немцев, по которым прямой наводкой били пушки крупного калибра. По крайней мере я не заметил ни одного выстрела с их стороны. Наполовину оглохшие и ослепшие, мы вырвались из этого котла. Я благополучно доставил своих пассажиров в штаб армии, расстался с ними и стал
думать, что мне делать дальше.
Приказ я выполнил, здесь никто ко мне интереса не проявил, и я не нашёл ничего лучшего, как вернуться назад. Но это было уже почти невозможно, обратный путь оказался длиннее и сложнее. Машину я вскоре потерял под бомбёжкой и пошёл пешком, напрямик. Путь этот занял несколько дней. Навстречу попадались наши потрёпанные части, вырвавшиеся из окружения, но никто не мог мне указать, где штаб дивизии. Повсюду видны были следы боёв. Победа над Шестнадцатой Непобедимой Латышской дивизией далась немцам дорогой ценой. Трупы и наших и немцев лежали вповалку, иногда вперемежку - там, где доходило до рукопашной. Я вспомнил приказ, предписывавший собирать документы у убитых врагов. Набрав изрядную пачку солдатских книжек, я вышел на поляну, сплошь заваленную немецкими трупами. Тут бы мне не хватило и мешка, и я понял бесполезность этого занятия.
Так бродил я по лесу, стараясь не нарваться на немецкие отряды, прочёсывавшие этот район, и в конце концов набрёл, наконец, на штаб дивизии. Странное это было зрелище. Командир дивизии сидел на пеньке посреди поляны, а штабные офицеры бродили по поляне, явно не зная, чем заняться. Я подошёл к комдиву, отрапортовал о выполнении приказа и протянул ему пачку собранных мною немецких солдатских книжек. Лицо его на минуту оживилось, он стал просматривать их, говоря: "Интересно, интересно..." Потом снова помрачнел, бросил книжки перед собой веером, как карты после проигрыша, и сказал: "Впрочем, теперь это уже не имеет никакого значения".
Меня тоже охватило безразличие. Я понял всю ненужность и бесполезность своего возвращения. Отойдя к ближайшему кусту и опустившись на траву, я почувствовал, что засыпаю. Трое суток я без сна и еды блуждал по лесу в поисках штаба дивизии, но дивизии уже не было, и никто не собирался давать мне какие-либо приказы.
Проснулся я от пистолетного выстрела. Протерев глаза, я увидел, что комдива уже не было на его пеньке. Все, кто был на поляне, замерли, а пожилой старшина прошёл за кусты, откуда раздался выстрел, вышел и объявил: "Всё, застрелился наш батя". Все как будто ждали этого: одни пошли хоронить комдива, другие стали жечь документы. Двое молоденьких лейтенантов спасали знамя: один из них снял гимнастёрку, а другой обматывал его знаменем. Глядя на них, я почувствовал странную уверенность, что это бесполезно, что они погибнут. Так, видимо, и произошло, так как с тех пор я больше не слышал о Шестнадцатой Латышской Непобедимой...
Когда я снова проснулся, на поляне уже почти никого не было. Надо было собираться в обратный путь, выбираться из окружения, и неплохо бы на этот случай обзавестись напарником. И тут я увидел водителя Родионова, с которым мы служили ещё в 48-м батальоне. Это был развитый, общительный, весёлый парень, то, что называется душа компании. Обычно мы обращались к нему по кличке Радик. Я окликнул его, и он с удовольствием принял моё предложение выбираться вместе. Ну что ж, подумал я, мне опять повезло.

5.
Обратный путь оказался гораздо длиннее. Фронт был уже далеко, все дороги и тропинки были перекрыты немецкими засадами, немцы методично и пунктуально занимались прочёсыванием. Мы шли через леса и болота, обходя хутора и открытые места. Питались в основном черникой, но это отнимало много времени. Через несколько дней мы уже еле волочили ноги, и мой напарник из весёлого неунывающего парня превратился в постоянно скулящего нытика. Приходилось постоянно подгонять его, будить после привалов и буквально заставлять его идти. Я уже с трудом переносил его жалобы и причитания.
Иногда мы встречали таких же как мы окруженцев, группами и по одиночке.