Вот так я впервые убил человека на войне, не солдата и не немца.
Начались бои с немцами. Такого разгрома, как в Белоруссии у нас не было, мы отступали в полном порядке и порой крепко давали немцам по зубам. Кадровые части, ещё не разбавленные наспех мобилизованными штатскими, мы были прекрасно подготовлены и рвались в бой, но приходилось отступать.
Мой форд фактически перестал быть командирской машиной. Комбат был постоянно в боевых порядках батальона, а я постоянно мотался то с донесениями, то с патронами, то с ранеными. Осколки посекли машину, кузов помялся, и надписи "Вьюжанин" уже было не найти. На лесных просеках я часто натыкался на невидимые в траве пеньки и постоянно мял рулевые тяги. Приходилось привязывать к ним трос, и человек пять-шесть солдат по моей просьбе, потянув за трос, выпрямляли их. При такой эксплуатации форда надолго не хватило бы, но погиб он всё-таки в бою.
Смотрю я сейчас фильмы о войне и удивляюсь. Если сам режиссёр войны не видел, то пусть бы хоть кто-нибудь проконсультировал его. А то показывают, как потеряли солдаты любимого командира или комиссара, и стоят, плачут над ним. Слёзы по закопченным щекам градом катятся - крупным планом! Очень эффектно. Не было там никаких слёз и быть не могло. Человек на войне, под обстрелом, при постоянной угрозе смерти очень быстро теряет способность бояться или сочувствовать. Уже дней через десять нормальный человек деревенеет и не испытывает ни страха, ни жалости, эти эмоции просто отмирают. Это просто защитная реакция организма, потому что нельзя , невозможно постоянно испытывать смертельный страх и оставаться нормальным. В таком состоянии ни над отцом ни над братом плакать не станешь, просто не сможешь. При этом всё остальное - и разум, и физическое состояние остаются в норме. Просто к смерти, и своей, и чужой, спокойно относишься. Вот, например, шли мы как-то втроём по болотистой лесной тропинке.
И вдруг - шлёп! - Рядом с нами мина в грязь упала, и хвостовик наружу торчит. Не взорвалась. Замерли мы на секунду, переглянулись - всё в порядке, живы, пронесло - и пошли дальше, даже тему разговора не сменив. И не храбрость это, а просто нормальная реакция организма на постоянную опасность. Я порой даже досадовал на себя, что страха не испытываю, потому что опасно это.
Бывали, конечно, и другие типы реакции на опасность, но редко. Например, истерика. Лежит взвод на рубеже атаки, ждёт свистка или ракеты. И вдруг кто-то один вскочит, и, матюкаясь, начинает стрелять в сторону противника. Ну, дольше нескольких секунд такой нервный после этого не живёт, потому что весь огонь на нём сосредотачивается.
А ещё бывает трясучка, когда человека такая нервная дрожь колотит, так у него руки-ноги ходуном ходят, что он порой и стоять не может. Как-то мне поручили одного такого в санчасть отвезти. Дали двух сопровождающих, погрузили они того трясущегося парня в кузов полуторки, и мы поехали. А в одном месте, у брода через ручей, слегка застряли. И тут немцы артобстрел начали, видно, это место у них пристреляно было. Выскочил я из кабины - и в кусты. Через секунду рядом и сопровождающие шлёпнулись. Лежим и смотрим, как снаряды вокруг машины рвутся. И вдруг видим: скачет к нам между разрывов наш нервно-больной. Прибежал, отдышался, и говорит: "Всё, ребята, со мной всё в порядке, поехали назад". Клин клином вышибло. Тут и обстрел прекратился. Ну, мы, конечно, посмеялись над ним, но и изругали предпоследними словами. Из-за тебя, мол, нас всех тут чуть не
убило. Нет уж, куда приказано, туда и отвезём. И отвезли, когда стемнело. А через пару дней он вернулся, и никаких проблем у него уже не было.
Сложнее было тем, у кого была возможность расслабиться в тылу. Там у них это нервное
одеревенение проходило, и на фронте они постоянно в состоянии стресса были. Приехал к нам как-то один офицер из штаба дивизии. Осматривал вместе с нашим комбатом передовую, обсуждал с ним что-то, держался хорошо. А потом мне было поручено отвезти его назад. Поехали мы, и в одном месте я остановился. Впереди был открытый участок, метров триста-четыреста, который простреливался, и
просто так там ехать было нельзя. А тут, как назло, на дорогу вышел откуда-то телок, и стоит там. Офицер мой говорит мне: "В чём дело, почему стоим?"
- Да вот, телок на дороге, мешает проехать.
- Какой ещё телок? Может, ты просто боишься?
Обидно мне стало. А тут и телок как раз ушёл. Рванул я вперёд, а через сотню метров - по тормозам. И мины, которые нам предназначались, впереди легли. Я снова вперёд, и мины уже сзади упали. И снова резко остановился. И тут слышу, мой пассажир орёт благим матом и требует, чтобы я быстрее ехал. Смотрю, а он забился куда-то в угол, почти под сиденье, и глаза у него побелели от страха. Я вежливо так его и спрашиваю: "В чём дело? Может Вы боитесь?" А он только матюкается и шипит в ответ. Добрались мы до ближайших кустов, остановился я передохнуть, а мой пассажир выскочил из кабины - и в кусты. "Я - говорит- дальше и без тебя доберусь! Комбат потом поинтересовался, почему я так рано вернулся, я ему всё и рассказал. Он посмеялся, и попросил никому больше не рассказывать.
Нам, водителям, и на войне было легче, чем другим. Если простому солдату и обломится какой излишек - много ли он с собой унесёт? А у меня и запасные сапоги новенькие с собой, и запас тушёнки, и другое имущество, нужное и полезное. Да и в атаки нас не посылали, берегли. Словом, оснований завидовать нам было достаточно.
Однажды поставил я свою машину в укрытие, пули все по верху свистят, а у меня - полное затишье. Сижу на подножке и тушёнку из банки осваиваю. А мимо меня взвод на рубеж атаки выходит, и много там знакомых ребят. Ну я, не подумав, отсалютовал им ложкой и пожелал ни пуха. Кто кивнул в ответ, кто усмехнулся, а из середины строя кто-то незнакомый злобно так бросил: "Сидит, гад, тушёнку жрёт, а мы умирать идём!" Тушёнка эта сразу мне поперёк горла встала. Обидно мне стало, но не доказывать же, что и на своём месте у меня достаточно шансов быть убитым.
Минут через пять я взялся отремонтировать карманные часы одному коллеге - водителю.
Инструменты у меня всегда были с собой, а тут я как раз добыл проволочку, из которой можно было навить подходящую пружину. Сел я на капот, часы на крышу положил, и только нагнулся за отвёрткой, как вдруг - щёлк - и нет часов! Только вмятина в крыше осталась. Часы-то блестели на солнце, вот снайпер их и засёк. Хорошо, что приятель мой видел это, а то пришлось бы ему свои отдавать.
Постоянно на передовой, как другие, я конечно не находился, но дороги, пристрелянные немцами, с постоянно висевшими над ними юнкерсами - тоже были не подарок. Но смерть как-то обходила меня. Однажды я тормознул на развилке у колодца. День был жаркий, дороги пыльные, пить хотелось постоянно. Подбежал я к колодцу, а с другой стороны с грузовика человек пятнадцать сгрудилось у колодца. Вот тут немцы и влепили снаряд в этот колодец. Очухался я, вижу: колодец разбит, а с другой стороны полтора десятка трупов лежит. Только дубовый сруб колодца и спас меня, все осколки на себя принял.
А вскоре и в первом бою поучаствовал, совершенно случайно. Привёз я в штаб дивизии очередное донесение, и в ожидании ответа заснул за баранкой, потому что постоянно недосыпал. И вдруг кто-то из штабных тормошит меня и орёт: "Вставай, немцы!" Какие, думаю, немцы? Я же ведь в тылу. Оказалось - немецкий десант. Построили нас, всех, кого удалось собрать: водителей, писарей, вестовых во дворе хутора, где штаб размещался, и объяснили задачу. По команде мы выбежали из открывшихся ворот в обе стороны и залегли в цепь. Тут только я окончательно проснулся и увидел немцев: редкой цепью они шли на нас со стороны леса и были уже в сотне шагов. Они поливали нас из автоматов от пояса, и пули сыпались вокруг, как горох. Я прицелился в того немца, что шёл прямо на меня, но тут пули ударили в землю прямо передо мной, и мелкие камешки запорошили мне глаза.
Когда я протёр их, то увидел своего немца шагах в сорока: он стоял и менял рожок автомата. Я вскинул винтовку и выстрелил. С такого расстояния не промахнёшься - мой немец упал навзничь. На этом, собственно, бой и кончился, потому что кто-то из штабных успел привести с дороги какую-то часть, которая ехала к фронту. Они подлетели на грузовиках и сходу ударили немцам во фланг и почти всех перебили. Мало кто из этого десанта спасся в лесу.
Я подошёл посмотреть на "своего" немца. Это был здоровый, почти под два метра ростом, красивый рыжий парень. Я почувствовал какую-то несправедливость оттого, что я, такой маленький и неказистый, почти спросонок, убил этого рыжего красавца.
Линия фронта в те дни проходила как раз по окраине какого-то посёлка, а штаб батальона - метрах в двухстах в одном из домов. Каждое утро немецкие самолёты бомбили нашу передовую, заходя с востока, от солнца. И каждое утро они пролетали над нашим штабом, не подозревая о нём. Вот тут я и решил погеройствовать, потому что летели они совсем низко и сбить самолёт из винтовки мне показалось легко. Встал я посреди двора, вскинул винтовку и выстрелил. То ли я попал, то ли лётчик заметил вспышку выстрела, но он начал охоту за мной. Очередь прошла в шаге от меня. Я думал, что на этом и кончится, но немец почему-то взялся за меня всерьёз. Он развернулся и снова стал пикировать на меня. Я снова пальнул по нему и побежал за угол. Но немец упорно вился над домом, снова и снова разворачивался, и, казалось, боекомплект у него никогда не кончится. Наконец я нырнул
под крыльцо, и немец, потеряв меня из виду, улетел. После этого переполоха мне было запрещено привлекать внимание к штабу, да у меня и у самого охоты не было.
Когда самолётов не было, во дворе штаба постоянно толкался разный народ: водители, связисты, разведчики. И вот в этой сутолоке один растяпа уронил гранату. Двор был вымощен камнем, и взрыватель при ударе сработал. Мы все вокруг замерли в растерянности, и вот тут я увидел, что значит солдатский опыт и находчивость. Рядом стоял парень, прошедший финскую войну и по праву считавшийся опытным. Как-то даже не торопясь, спокойно он поднял гранату и сунул её под кучу спутанных проводов, которые связисты навалили на стоявшую во дворе телегу. Взрывом приподняло эти провода, разбило телегу, но никто не пострадал.
Но бывало и наоборот. Новички, прибывшие с пополнением, при обстреле сразу прятались в укрытие, а мы, "обстрелянные", на первый взрыв не обращали внимания, после второго не спеша уходили в траншею и снисходительно объясняли новичкам, что такое "вилка". Но однажды немцы первой же миной накрыли пятерых. То ли случайно, то ли миномётчик хороший был, но с тех пор мы эту браваду прекратили.
На моём форде не осталось живого места. Лобового стекла уже не было, и на его место я приладил стальной лист в палец толщиной с крестообразной прорезью. Этот лист можно было откидывать вверх, а можно было опускать и чувствовать себя как в танке. Я был очень доволен своим изобретением. Мы продолжали отступать. В тот раз наш батальон пробирался по болотистой лесной просеке. Я на своём форде возглавлял колонну. Броневой лист с прорезью был поднят, кругом была тишина и спокойствие. Командир и начальник штаба в это время ехали верхом где-то в середине колонны. В очередном топком месте я забуксовал, открыл дверцу, чтобы посмотреть на заднее колесо, потом
перевёл взгляд вперёд, вдоль колеи. И шагах в двадцати увидел направленный прямо на меня пулемёт. Я успел упасть в колею, прежде чем очередь разрезала капот и мотор моего форда. Краем глаза я видел, как пули буквально рассекали машину - скорострельный немецкий пулемёт - серьёзная вещь.
Вжимаясь в грязь, я отполз в сторону. Пули срезали ветви и траву над головой, стрельба была очень плотная, особенно в середине колонны. Я лежал в кустах и думал, что наверно один остался в живых. Наконец стрельба прекратилась, и немцы вышли из кустов посмотреть на свою работу. Один из них подошёл к моему форду, заглянул и полез в кабину. И тут у меня над ухом грохнул винтовочный выстрел, немец упал на сиденье, только ноги остались торчать. Боец рядом со мной передёрнул затвор и задумчиво произнёс: "И чего он, дурак, полез туда?"
- Сапоги у меня там на сиденье новенькие, хромовые.
- А-а-, ну я его обул.
Спокойно и неторопливо он продолжил стрельбу, выцеливая немцев в кустах. Оказывается, не все погибли, винтовочные выстрелы были довольно частые, ожили и наши пулемёты. Немцы снова попрятались, и стрельба началась с новой силой. Потом стрельба смолкла, и мы и немцы стали разбираться, кто где находится. С пол минуты раздавались крики на обоих языках, и я впервые так близко услышал немецкую речь. Позже, когда я выучил немецкий, я пришёл к выводу, что это очень красивый язык. Но в тот раз мне казалось, что это не человеческая речь, а собачий лай. Так, то перестреливаясь, то перекликаясь мы постепенно разделялись и расползались.
Я пополз в ту сторону, где, по моим расчётам, должен был находиться комбат. Здесь стрельба была плотнее, пули срезали папоротники и траву. Бойцы, выползавшие оттуда, уверяли, что живых там больше не осталось, и что комбат и начальник штаба были убиты первыми. Я прополз ещё немного, туда, где вповалку лежали трупы наших солдат. Обстрел был очень плотным, и, подумав, я повернул назад. Конечно, комбат был убит, скорее всего в самом начале, но я до сих пор чувствую себя виноватым, что не убедился в этом сам. А вдруг он был только ранен и ещё можно было ему помочь? Хороший был командир, и мне почти как отец.
Так погиб сорок восьмой отдельный стрелковый батальон.

4.
Уцелевших после этого разгрома влили в шестнадцатую Непобедимую Латышскую дивизию. Так вот прямо она и называлась. Тут мне пришлось какое-то время повоевать простым пехотинцем. Дивизия вела тяжёлые оборонительные бои. С боеприпасами было неважно, а с харчами ещё хуже. А тут ещё немцы по ночам повадились вести беспокоящий огонь. Умом вроде бы понимаешь, что на такую большую площадь один снаряд в минуту - это почти что ничего. Ну рванул где-то там, далеко. Спи и не обращай внимания. Но следующий - уже ближе, а потом и совсем близко, и сна уже как не бывало, ждёшь следующего. А следующий - совсем далеко, успокоился, засыпаешь. Но тут - опять
разрыв, уже ближе. И всё заново, и так всю ночь. А голодный не выспавшийся солдат - это уже почти и не солдат, тем более почти без патронов. В окрестных хуторах мы выметали всё съестное, что могли найти, уже без всякого стеснения. Но и местные жители наловчились прятать так, что не найдёшь. Однажды во время ночного перехода в окрестностях одного хутора мы буквально провалились в ямы, где местные попрятали своих кур. Тут
же, на ходу мы свернули им головы, ощипали и съели. На всех конечно не хватило. К утру многие буквально валились с ног от усталости, а те, кто курочек покушал - ничего, бодро шагали.
В сентябре пошли холодные дожди, что тоже не добавило нам радости. Не знаю, какой великий тактик придумал атаковать тот хутор именно утром, но какая-то причина наверняка была. Хутор был на горке, а перед ним - широкая луговина, залитая водой - где по щиколотку, а где и поглубже.